С замиранием сердца слушала Лорисс проникновенные слова графини. И приятно - ликует душа. И страшно - как в омут с головой. И стыдно - вот нашлось определение для того чувства, которое главенствовало над остальными.
Сколько лет Лавелии? Вполне возможно столько же, сколько и ей самой. Неужели она действительно говорит то, что думает, или ее слова - только способ выразить благодарность? Казалось бы, какое дело Лорисс до графини, до искренности ее слов? Но голос Лавелии дрожал, а глаза выражали решимость “будь, что будет!”. Лорисс поспешно отвела взгляд в сторону. Краска прилила к щекам при мысли о том, что Лавелия способна признаться ей в любви, наплевав на всякое представление о девичьей чести. И что, прикажете, делать, если все-таки это произойдет? Лорисс почувствовала острый приступ паники. Она не имела опыта в любовных делах. Уж не говоря о том, что не имела даже отдаленного представления о том, что положено отвечать мужчине, если девушка признается ему в любви! Кроме того, спасительное решение, напрашивающееся само собой, к этикету не относилось: попросту сбежать, оставив девушку в неведении. Нет признания - нет и оправдания.
-О чем задумался, Виль?
И шестое чувство подсказало Лорисс, что ей полагалось ответить что-то подобное “о вас, Лавелия”. Тем более что ждала она те слова, умоляюще заглядывая Лорисс в глаза!
-Вы преувеличиваете мои заслуги, - и взгляд опущен долу. - Так поступил бы любой из нас. Спасти девушку - долг каждого мужчины. И неважно, какой титул он носит.
-Обидно, - Лавелия поднялась. - Обидно, что ты, Виль, говоришь не то, что думаешь. Я понимаю, почему ты это делаешь. Но… Впрочем, Отец тебе судья. Это никак не повлияет на мое отношение к тебе. Просто знай: никто и ничто не заставит меня посмотреть на тебя другими глазами. Ты останешься для меня тем, кем ты стал для меня в последнее время. И титул тут не при чем.
Лорисс, по-прежнему стоя на коленях, медленно подняла голову и посмотрела на графиню. Даже в наступающих сумерках было заметно, как та покраснела. Лорисс вздохнула и отвела взгляд в сторону. Что сказать тебе, девушка? Обе мы оказались в странной ситуации: когда говорить правду, только усложнять ее.
-Что за растение у тебя в руках? - Лавелия улыбалась, но в голосе чувствовались слезы.
-Это Дед-да-бабка, - Лорисс положила корень с белесыми отростками в торбу и встала на ноги. - Только не знаю, зачем я его сорвал?
-Не понимаю.
-Сорвал, потому что трава редкая, не всем в руки дается. Да еще и осенью.
-Виль, ты говоришь загадками, - Лавелия старательно справлялась со своими чувствами. - Благодаря тебе, я научилась различать некоторые травы. У меня даже возникает порой обманчивое впечатление, что я и одна не пропаду в лесу. Но про Деда-с-бабкой ты ничего не рассказывал. Почему она не всем дается? Разве я не смогу ее сорвать, если найду, конечно?
-Не знаю, - Лорисс пожала плечами. - Мы могли бы проверить. Но я, к сожалению, уже ее сорвал. Дед-да-бабка растение особенное. С одной стороны стебельки гладкие - это бабка, а с другой колючие - дед. Смотрит иной человек, вроде бы все в порядке, а руку потянет - листья с двух сторон колкие. Такое растение целебной силы не имеет.
-А это в порядке?
-Сами смотрите, - Лорисс протянула графине правильные стебли.
-Интересно. А отчего это зависит?
-Кто же знает? Одним растениям слова особые нужны, другим - извиненья. Попробуй, сорви Кошачьи ушки - да не пожалей его при этом, у само… го ушки могут вырасти.
-Кошачьи ушки?
Лорисс кивнула.
-А это растение? Слова нужно особые знать?
-Нет, Лавелия. Это Дед-да-бабка. Оно само различает, кому в руки даваться.
-Чем больше тебя слушаю, - Лавелия доверчиво посмотрела на Лорисс снизу вверх, - тем скорее убеждаюсь: ты самый необычный человек из всех, с кем я была знакома, - и, не дожидаясь, пока Лорисс потупит смущенный взор, перевела разговор на прежнюю тему. - А в чем сила этой Дедки-да-бабки?
-Это трава не имеет отношения к телу, но к душе, - тихо ответила Лорисс.
-Ты говоришь о так называемых дурманящих травах? Тогда зачем ты ее взял?
-Не совсем так, Лавелия, - графиня оступилась, и Лорисс пришлось невольно поддержать ее под локоть. - Этот корень, если конечно употреблять его в малых количествах, освобождает дух от тягостных воспоминаний. Дает успокоение и радость. Действие его кратковременно, но порой измученная душа нуждается в такой передышке.
-Красиво. В тебе живет поэт, Виль. Ты не пробовал писать стихи?
Лорисс неожиданно для себя не рассмеялась, а как-то глупо хмыкнула. Напряжение спало. Она напрасно волновалась. Как она вообще могла подумать, что в голове у Лавелии возникнут мысли, далекие от правил приличия? И только она собиралась с облегчением вздохнуть, что гроза миновала, как графиня обернулась и порывисто сжала ей руку. Ее лицо оказалось вопреки приличиям недопустимо близко - наклонись и губами заденешь пунцовую щеку. Как Лавелия не сдерживалась, на глазах выступили слезы. Грудь ее, вполне заметная под рубахой, к тому же подчеркнутая корсетом, вздымалась. Лавелия так порывисто дышала, что по спине Лорисс прошел озноб. Она с ужасом поняла, что объяснения в любви не миновать.
-Виль… ты… я…
Слава Свету, она не успела ничего сказать! Никогда еще Лорисс так не радовалась появлению Флавиана.
-Лавелия, я беспокоился, - тот возник слишком близко, чтобы не слышать того, о чем говорила, а быть может, как раз не договорила сестра. - Разве можно уходить так далеко?
Царапины на его лице стали совсем не заметны. Вместе с безупречной внешностью к нему вернулась прежняя надменность и желание в каждой мелочи отстаивать нерушимое правило “я господин”.
-Виль так интересно рассказывал мне о травах, - тихо заговорила Лавелия, стараясь за нарочитой монотонностью слов спрятать бурное волнение.
-Вот как? Я уж, было, решил, что дело обстоит как раз наоборот: самое интересное рассказывала ты…
Бросив на Флавиана короткий взгляд, Лорисс мысленно позавидовала его умению владеть собой. На его лице застыла легкая улыбка. Что вы говорите? Намек? Отнюдь. Вежливое напоминание о том, чего делать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. И ни с каким спасителем. Особенно, следует отдельно подчеркнуть, если он далек от той среды, где ты, милая девочка, воспитывалась. Романтика: ночь, пожар, дождь, кошки, - все очень мило. Эмоции - и ничего более. В приличной обстановке, девочка, ты с улыбкой вспомнишь, быть может, о своем спасителе, испытав малую толику признательности - но и только. Кто он, милая, и кто ты? Рядом с эмоциями ничто так близко не ходит, как глупость. Помни о том, и держи себя в руках… Тьма возьми.
Посчитав, что дальнейшая семейная сцена обойдется без ее участия, Лорисс учтиво склонила голову и поспешила удалиться. Не без внутреннего ликования. Хорошо еще, удалось уйти от опасного места, не спотыкнувшись. Между лопатками закололо, стоило только представить, каким взглядом проводил ее Флавиан. Лорисс так и не смогла отделать от мысли, что имей такой взгляд физическое воплощение, он проткнул бы ее, как мечом.
-Слава Свету, ты вернулся, Виль! - Далмат развел руками. - Ужин готов, а нашего знаха… знахаря, смешно звучит, нет.
-Ты уж сразу скажи - колдуна, - Северин осторожно разогнул спину.
-Ты следи за речью, Сысой, а то мы тогда по уши в дерьме.
-Почему это еще?
-Это знахарки обязаны оказывать помощь всем, кому ни попадя, - Далмат подмигнул Лорисс. - А за деяния колдуна вовек не рассчитаешься. Каждый колдун сам за себя. А у знахарок закон общий имеется. Они клятву дают, когда посвящение проходят, и имя восточное принимают. Отступятся - собственное мастерство ее и покарает.
-Это как?
-Вот сейчас Виль нам все и расскажет.
-Я не знаю, - буркнула Лорисс, вынимая из торбы мясистые клубни. - Сколько себя помню, у нас всегда Фаина была. И ничего такого она не рассказывала.
-А я вот знаю, - Далмат посолил суп. На их счастье уцелел единственный мешочек с солью. Чего не скажешь о приправах. - Мне одна знахарка знакомая рассказывала. Обращался как-то к деревенской, сам-то я городской.