– Я слушаю тебя, – холодно сказал Данай.
– Я попробую получить афинское гражданство. Серьезно. И если мне это удастся, я хочу получить твое разрешение на наш брак – разумеется, при условии, что я смогу добиться ее согласия и любви. Я обещаю тебе не видеться с ней во время твоего отсутствия до тех пор, пока не буду иметь права ввести госпожу Хрисею в мой дом как свою жену. Свою единственную жену – никаких наложниц, с которыми ей придется делить ложе, никаких гетер, чтобы развлекать меня. Потому что, Дан, именно то, что тебя в ней шокирует, меня привлекает. Она человек, а не кукла. В ней есть ум, душа, огонь. И еще благородство. Ну как, ты согласен?
– Но Аристон, – пролепетал Данай. – Она же, она не красавица…
– Я знаю. Ну и что? Зато у нее прекрасный ум. И я думаю, что и душа. А кроме того, Дан, она очень похорошеет, как только исчезнет этот ее страх перед жизнью. Неужели ты не можешь себе представить, как она будет выглядеть, нарастив с пол, нет, даже с четверть таланта плоти на своих хрупких косточках? А это будет несложно. Как только она узнает, что значит быть любимой, по-настоящему любимой, нервное напряжение спадет, и она сможет нормально есть. Да и вообще, что значит эта телесная красота, друг мой? Я уже давно потерял счет прекрасным женщинам, с которыми спал. Но вся беда в том. Дан, что рано или поздно с ложа нужно вставать. Разговаривать. Иметь общие интересы. Да в конце концов, клянусь Аидом и Пер-сефоной, я не хочу, чтобы матерью моих сыновей была безмозглая дура!
Лицо Даная медленно прояснялось. Затем он улыбнулся и протянул Аристону руку.
– Я не мог бы желать себе лучшего зятя, чем ты, Аристон, – сказал он.
Итак, будущее его было предрешено, но очень скоро Аристон начал всерьез спрашивать себя, не сошел ли он с ума. Ведь что ни говори, а бедная маленькая Хрисея была слишком уж худа и некрасива. Нет, даже не просто некрасива – уродлива. Он пытался убедить себя в том, что она даже возбуждает, будучи, по зрелому размышлению, гораздо привлекательней, чем холодная и правильная красота; но чтобы все это звучало убедительно, ему необходимо было еще раз увидеть ее. А это в сложившихся обстоятельствах было совершенно невозможно – если она, конечно, не захочет нанести еще один тайный визит Парфенопе, на что ему только и оставалось надеяться.
Охватившее его состояние неуверенности, сомнения, даже можно сказать, меланхолии, вскоре настолько усилилось, что он отправился на поиски Сократа, чтобы попросить совета у этого мудрейшего из людей. Отплытие сиракузской экспедиции вновь откладывалось, что представляло ему сомнительную возможность присоединиться к ней и предпринять отчаянную попытку добыть себе гражданство военными подвигами. Из этого наверняка ничего бы не получилось, а если бы и получилось, то скорее всего ценой собственной жизни, что его, разумеется, никак не устраивало. С другой стороны, перспектива повторного прощания с Дана-ем вряд ли могла улучшить его настроение; он чувствовал бы себя чрезвычайно неловко.
Однако подойдя к дому Сократа, Аристон услышал голос Ксантиппы, вопившей, как рыночная торговка. На сей раз ее гнев был направлен против юной и прелестной Мирты, дочери Аристида Справедливого, которая несколькими годами ранее стала второй женой Сократа. Полигамия была временно узаконена Народным Собранием с целью восстановления численности населения Аттики, катастрофически упавшей из-за великой чумы, которая стоила жизни многим гражданам полиса, включая великого Перикла, и этой грязной братоубийственной войны, тянувшейся уже почти шестнадцать лет (с перерывом всего в несколько месяцев) и медленно обескровливавшей Афины, унося жизни ее лучших юношей. Ну а то, что Мирта родила философу двух сыновей, Софроника и Менексена, а Ксантиппа только одного, что она была молода, хороша собой и любила своего веселого старика мужа всем своим нежным сердцем, – все это отнюдь не способствовало улучшению и без того скверного характера некрасивой и сварливой Ксантиппы, особенно если учесть, что доходы Сократа, сами по себе мизерные, теперь приходилось делить между столькими едоками.