– Почему не смогу? – огрызнулся Орхомен. Тал опять улыбнулся:
– Потому что ты – это ты. Так что засунь в ножны свою глупую, жестокую игрушку, сын мой, и сядь. Перестань изображать из себя кого-то другого… осла в доспехах – благодарю тебя за это выражение! – и становись таким, какой ты есть на самом деле, каким ты должен стать: гуманным и добрым.
Орхомен потрясенно глядел на Тала. В его мозгу, душе, сердце шла жесточайшая борьба. Он такого еще ни разу в жизни не испытывал. Орхомена так и подмывало убить этого странного, властного бородача и освободиться от противоречивых чувств, захлестнувших его. Он подозревал, что, если этого не сделать, вся его жизнь пойдет вкривь и вкось. Единственной загвоздкой в выполнении этого элементарно простого решения было то, что Тал оказался прав. Орхомен не мог его убить.
Орхомен медленно засунул кинжал в ножны.
– Вы нас боитесь, – сурово произнес Тал. – И причина страха в том, что вы сознаете, насколько несправедливо взвалили на нас бремя рабства. Вот почему я изменил свое имя. Мне хочется жить, и я решил, что мудрее будет назваться Страдальцем, а не Пламенным, Флогием.
– Но в душе ты все равно остался Флогием, – сказал Орхомен. – И это имя намекает не только на цвет твоих волос. Тал означает «тот, кто страдает». Ха! Нет, ты других заставляешь страдать. Рыжебородый! И сдается мне, илоты обрели в твоем лице вожака, хотя для этого им нужно как-то возвыситься над собой. Ведь твои речи не имеют ничего общего с их животным мычанием, ты совсем не похож на илота. У тебя слишком белая кожа, а волосы и глаза как у северных варваров. Да и держишься ты…
Тал пожал плечами.
– Судьба переменчива, мой молодой господин, – сказал он. – Моя судьба менялась несколько раз. Некогда я был «ослом в доспехах» и охранял царя Македонии. Это, как и здесь, означает, что я высокого происхождения. Но я был Флогием, Пламенным. И убил приятеля в бессмысленной пьяной драке из-за какой-то шлюхи из притона. Мне пришлось убежать во Фракию. Но фракийцы не любят македонян, и они продали меня в рабство к афинянам, да благословят их боги!
Глаза Орхомена сурово заплясали.
– Ты предпочитаешь нас афинянам? – воскликнул он.
– Да, сын мой, – чистосердечно ответил Тал. – О, я знаю, что они изнежены, безнадежно продажны, ленивы и болтливы, но…
– Но что? – поджал губы Орхомен.
– Они свободные люди. Самые свободные, какие только жили на земле.
– А мы? – прошептал Орхомен.
– Вы рабы. Рабы даже по сравнению с нами, которых вы поработили. Вы рабы ежечасной необходимости держать нас в повиновении, необходимости подавлять периэков. Рабы вашего сурового воспитания, в результате которого вы все равно не становитесь хорошими воинами. Вы становитесь только храбрыми. Но трусы афиняне бьют вас снова и снова, потому что они свободны и у них гибкий ум. Они способны принимать неожиданные решения. Они свободны до такой степени, что могут бросить щиты и кинуться наутек, как простые смертные, которым страшно. И оставить за собой возможность вернуться и в один прекрасный день победить вас. Но вы, рабы своей железной дисциплины, обязаны стоять не дрогнув, словно железные ослы, и умирать…
– Продолжай, – сказал Орхомен.
– У вас нет крепостных стен, ибо вы считаете, что достаточно заслонить город телами ваших сыновей. А афиняне, укрывшись за высокими стенами, которые вы их заставили возвести, потрясают весь мир бессмертной силой идей. Где ваши Софоклы, Еврипиды, Эсхилы?
– Поэты? Ха-ха-ха! – развеселился Орхомен.
– Да, поэты. Они заставляют душу воспарить. Это благородней, чем протыкать человеку мечом кишки, сын мой. И когда вы разрушите Афины – а когда-нибудь вы это сделаете, потому что вы упрямей, сильней и непреклонней, а главное, что хуже всего, ужасно тупы, – то потомки будут помнить только этот ваш «подвиг». И проклянут вас как разрушителей того, что вы не в состоянии построить: цивилизации. Прости меня, но Тал-Страдалец кое-чему научился на своем веку. В том числе видеть и говорить правду. В то время как горячий, упрямый рыжий козел Флогий умел только убивать людей. Это недостойное занятие для мужчины, мой сын илиарх. Ведь убитых нельзя даже съесть.
– Коли ты так любишь афинян, то почему не остался жить у них? – спросил Орхомен. И в его голосе невольно зазвучала обида.