Аристон сражался над трупом отчима, словно раненый лев. Остальные спартанцы тоже не допускали мысли о сдаче в плен. Но через некоторое время эту мысль пришлось допустить. Хитроумный Клеон понимал, что живые спартанские пленники горазда ценнее мертвецов. Во-первых, их можно провести в цепях по улицам Афин, чтобы нанести презренному Никию удар, от которого он никогда в жизни не оправится. Во-вторых, за пленников можно потребовать выкуп золотом. Это выгодно и с точки зрения наживы, и как предупреждение против дальнейших посягательств Лакони-ки на Афины. Если спартанцы будут знать, что их благородные сыновья могут повиснуть вниз головой, с выпущенными кишками, на афинских стенах, они хорошенько подумают, прежде чем идти в атаку.
Поэтому афинский трубач неожиданно подал сигнал к отступлению, и победоносные афинские гоплиты отошли, оставив в полном недоумении оглушенных, измотанных, истекающих кровью, полумертвых врагов. Но через мгновение из афинских рядов вышел глашатай, который объявил, что спартанцам будет сохранена жизнь и обеспечено хорошее обращение, если они проявят мудрость и сложат оружие.
Лакедемоняне переглянулись. Они были, конечно, спартанцами, но и людьми тоже. Причем в основном молодыми, еще полными сил и горячего, страстного желания жить. Поэтому они побросали свои щиты и подняли руки.
Все, кроме одного – Аристона, сына Тала, который от горя и боли вдруг стал настоящим спартанцем. Единствен– ный из всех, он прикрылся щитом, взмахнул мечом и пошел на афинян.
Враги смотрели на него с восторгом и сожалением. В следующее мгновение они должны были его убить, но поступок юноши был великолепен, афиняне это признавали. Но затем они увидели другого спартанца, он шел вслед за первым. Только этот спартанец бросил свой шлем, щит, копье и меч. Не отягощаемый ничем, кроме матерчатых доспехов и наколенников, он быстро догонял тяжеловооруженного юношу. Примерно на полпути они сравнялись. Афиняне увидели, как второй лакедемонянин вытянул руку и дотронулся до шлема, защищавшего голову юноши. Сильный рывок – и шлем оказался у него в руках.
Аристон ощутил, как прохладный, ласковый ветерок вдруг освежил его мокрые от пота, темно-золотистые волосы. Он остановился и обернулся. Сзади стоял Орхомен. Он ухмылялся и держал шлем в руках.
– Прекрасный дуралей, мой обожаемый враг, – промурлыкал Орхомен. – Я дарую тебе жизнь!
И с размаху огрел Аристона по голове тяжелым бронзовым шлемом.
Глава X
Оттуда, где он стоял, изо всех сил натягивая цепи, которыми его приковали к переборке, – он надеялся, что эта боль заглушит другую, разрывавшую душу, – Аристон мог смотреть вдаль. Ему вдвойне повезло. Во-первых, Клеон, сознавая всю ценность пленников, приказал поместить их на баке, а не в трюме, где несчастные видели бы лишь ноги гребцов, сидевших на скамьях над ними. А во-вторых, благодаря своей красоте и тому восхищению, которое вызвал у врагов его последний самоубийственный поступок, Аристона поместили в самом удобном месте, где он мог не только смотреть по сторонам, но и дышать свежим воздухом, пропитанным морской солью.
Так что теперь Аристон висел на цепях, раскачиваясь вместе со скрипящей посудиной, и глядел, как весла мчат ее по морю. Зрелище было завораживающим: длинные весла вгрызались в синюю воду, потом взлетали вверх, ослепительно сияли, сверкали серебром, проносились плашмя, уходили вперед, опускались и снова вгрызались в воду. Три ряда гребцов махали длинными широколопастными веслами очень слаженно, в унисон. И неспроста, ведь афиняне доверяли весла лишь свободным гражданам, а не рабам. Поэтому гребцы относились к своему делу с гордостью, и изящество, проворство афинских судов резко контрастировало с неуклюжестью спартанских кораблей.
«Так, значит, – подумал Аристон, – гордость – это самое главное свойство человеческой натуры?»
Над головой юноши, чуть позади, трепетал надутый, словно бурдюк с вином, треугольный парус. Ветер дул почти прямо в корму. Даже в этом боги, в которых он уже не верил, покровительствовали афинянам. Крутой нос триремы, пропарывавший темную воду, оставлял перья белоснежной пены. Идя на такой скорости, они уже завтра на закате увидят порт Пирей. А дальше что?
Этот вопрос неотступно преследовал каждого пленника, прикованного к палубе афинского военного корабля, пока не продолбил им голову, словно молот келеуста, весельного мастера. Спартанские пленники начали проявлять черты характера, за которые их ненавидели по всей Элладе. Дома спартанцы вели себя скромно, с достоинством, даже благородно. Это восхищало заезжих гостей, считавших сынов Спарты какими-то особыми людьми. Однако едва спартанец оказывался вырванным из привычной обстановки, эти качества исчезали словно по волшебству, и он вмиг становился жадным, противным хамом, для которого нет ничего святого.