Поезд приехал, проводница попросила билеты и впустила. Я заметил, что странная она какая-то, не от мира сего: волосы нечесаные, отсутствующее выражение на лице, глаза бегают и косят. Увидел еще мерзкую опухоль у нее на руке – так она сразу рукав натянула. Почему-то я начал ее побаиваться. Взрослый лоб – а проводницу боится! Я встряхнул длинными волосами и уселся на свою полку, закинув багаж, стараясь не думать о женщине. Недавно мама плеер купила – они сейчас только стали появляться, современные: будет чем заняться эти сутки: музыку я любил послушать.
Мы с Мишкой сразу как-то подружились: в первый свой день в школе я увидел этого будущего обученного мной же «панка» очень задумчивым и отчужденным, сразу решил познакомиться, чтобы он одиноким себя не ощущал. Он один сидел, отдельно от всех других первоклашек, и кубик Рубика перебирал. В восемнадцать лет ему поставили Аспергера: мало на 2001 год было что известно об этой болезни (скорее не болезни, а особенности мозга), но врачи в городе, куда его отвезли родители исключительно ради приема, оказались сообразительными, правда, не назначили лечение: мол, психолог нужнее, пусть помогает адаптироваться. Так и не скажешь, что он аутичный: стекла бил только так в округе. Ну или это стереотип такой – не знаю.
Нервный Мишка – это факт. Я всегда его успокаивал. Иногда он начинал покачиваться, а я рядом сидел и качался в унисон, чтобы ему не так обидно было. Иногда обижался на меня по пустякам. Но мы всегда мирились: жизнь не представляли друг без друга. Однажды он в приступе гнева меня ударил, но я сам виноват был: вечно перебивал, пока он рассказывал про масонов. Масоны мне не были интересны, да и слушатель иногда из меня плохой был. Но я всегда знал, что врозь нам нельзя, поэтому огорчился, что Мишка переехал.
Вообще если меня приучить – так я читать буду с охотой. Книги Мишку спасали от грусти и тревоги, а меня – от скуки, которая нет-нет, да навалится, пока жизнь эту живешь. Странно: сначала панк, а потом вдруг «ботаник». Это я о себе, конечно, Мишка-то всегда ботаником был, как бы я ни старался его перевоспитать. В нашем маленьком городе есть библиотека, я туда потом наведывался вместе с Мишкой: он читал что-то о религии, а я решил математикой заняться и всего Лобачевского, что был, прочел. Умный дядька. Мне бы быть таким, как он… Бунтарства закончились, настало время для взрослой жизни. Скажи мне кто в шестнадцать, что я буду в библиотеке тусоваться – сделал бы ему «сливу» и послал куда подальше, ан нет, я правда благодаря другу изменился. Я сделал его более свободным, а он меня – более интеллигентным. Вот такая дружба у нас была.
Однажды я спас Мишку от местных гопников и хулиганов. Они стали придираться к нему из-за внешнего вида, позером называть. Говорили, что ему не идет быть панком, и чтобы он переоделся, иначе будет бит. Я вовремя заметил, ожидая друга у продуктового магазина, что к нему какие-то типы пристали. Сорвался с места и поговорил с ними по душам, обосновал, почему мы панки, что мы свободу любим, на что они отреагировали вроде бы спокойно и отстали от нас, но все равно порекомендовали нам перестать заниматься ерундой. Я не постеснялся и не забоялся этих парней, а Мишка, все еще дрожа от страха, пожал мне руку. С того момента мы и успокоились, стали ходить в библиотеку, перестали изображать из себя не весть что. Приняли себя, можно сказать. И свобода наша осталась при нас.
Поезд тронулся. Зазмеились зеленые моря за окном, дорога неостановимо впечатывалась в лесной массив серой сверкающей лентой рельсов. Слегка покачиваясь от движения поезда, я лег и включил любимую музыку в наушниках, которые не снимал с самого прибытия поезда. Через какое-то время я начал замечать, что деревья за окном редеют, становятся все более и более чахлыми, а потом и вовсе в купе начала забираться выжженная лесополоса: одни черные стволы, мертвая земля. Мне стало отчего-то жутко, словно мимо кладбища едем.
Помню, ко мне еще на вокзале подсела супружеская чета в летах. Дородная женщина и ее бородатый муж, похожий на лесоруба, о чем-то оживленно болтали, раскладывая еду на столике. Женщина была одета в кургузую блузку, словно купленную в сердцах, несмотря на размер, который был явно меньше, чем нужно, она вечно запускала пальцы, измазанные в соусе, с которым она ела копченую курицу, в свою крокодиловую сумочку, доставая то помаду, то платочек, то салфетку. Мужчина был седоватым, а улыбка у него была самая обаятельная, что я видел за всю жизнь. Простодушная, но обаятельная.