Мои создатели не смогут взять меня к себе: это я понял, спустя годы жизни в лесу. Они исказили мое тело, но душа моя осталась человеческой: я все еще боюсь ничто и избыток, не хочу с ними взаимодействовать, я все еще боюсь колец и все еще страшусь Арки. Я не готов к путешествию до далеких звезд. Я – всего лишь их ошибка, которую они выкинули сюда, на Землю, чтобы наказать за грехи прошлых жизней.
Со слезами и болью возвращалось ко мне прежнее сознание. Я вспомнил свое имя и уже не забывал его, но мое тело осталось измененным. Я вспомнил, что у меня есть мама и друг Мишка, но они бы уже не узнали меня. Зрение не вернулось, и я был вынужден признать себя инвалидом. Я – воплощенный избыток, судя по тому, сколько у меня шипов в позвонках и коленях, которые я часто отрывал и ел: ко мне вернулся аппетит. Язвы покрыли мое тело, кости изменили форму. Я стал многообразием в точке, сузился до примитивного, получеловеческого существа. Моя голова была пуста за исключением воспоминаний о маме и Мишке. Новые знания, которые я получил от лесных объектов, не прижились в ней, оставив за собою прорехи, я не мог ни о чем думать, кроме света, которому молился с утра. Кольца прекратили ко мне прилетать, и я молился на солнечный луч.
Я был «пустым икс», нулем со знаком минус, все дальше уходил в лес и там построил себе новое жилище: ветра окончательно расшатали мой первый домик. Я не хотел уже показываться людям, но однажды заметил двух охотников, идущих мимо моего небольшого жилища, они о чем-то говорили, и я с прискорбием понял, что уже не различаю человеческих слов. Для меня уже не существует языка, с помощью которого я могу выразить что-либо. После гениального языка моих создателей какой еще покажется более исчерпывающим?! Но они так и не дали мне прикоснуться к их словам и окончательно ими овладеть. Мир для меня теперь лишен всякого основания, я завис в нем, словно та сфера над пирамидой. Язык, традиции, одежда – всего этого я лишен, поэтому не могу с уверенностью назвать себя человеком определенной национальности, говорящим на определенном языке, исповедующим определенную религию. Мои эрзац-молитвы – это не религия, это болезненные навязчивые ритуалы, словно у больных неврозом. Я потерял слишком многое, чтобы не стать сумасшедшим. Я ощущал распад собственной могилы в небе, понимал, что жить так, как раньше, уже не выйдет. Я стал неотъемлемой частью этого леса: к архонтам меня не пустили, но и домой вернуться я уже не мог.
Я стал нуждаться в пище и для этого должен был выйти в зеленую часть леса. Я ловил зайцев и откусывал им головы, пил кровь, однажды поймал огромную вкусную птицу и съел ее вместе с перьями. В деревнях, небось, поползли слухи о таинственном чудовище из лесополосы, да только я называл себя не иначе как Изгнанником, и горько выл, бывало, на полную луну, от своей всепоглощающей покинутости.
Однажды мне расхотелось есть и двигаться, и я стал понемногу врастать в землю. Ноги мои все глубже погружались в мягкую почву, руки растягивались по углам землянки и хватали разумы, что опять присутствовали в углах. Я весь вжился в землянку, руки и ноги срослись с почвой и углами, мне была «видна» только дырка в окне, на которую я молился, бубня что-то несусветное. Я ощущал свет каждый день особенно чувствительными частями лица, а когда он уже покидал ореол моего обитания и наступала ночь – я клял всех известных богов, мечтая вернуть живительные лучи, которые те от меня отворачивали. Плесень проела мое тело, стала свисать тонкими, хлипкими и отвратительными нитями, ноги и руки стали болеть и, наверное, почти сгнили. Я понял, что умираю. Создатели, почему вы оставили меня? Что я сделал не так? Но маячок в моем ухе принимал только пение, новых знаний не поступало, сознание сузилось до микроскопической точки, которая вся – боль и холод. Я действительно превратился в маленький кусочек себя, большая часть моего сознания осыпалась на пол. Смерть была для меня желанной участью, я уже не мог существовать в таком виде: и не человек, и не зверь, и не призрак.