— Могу я вас называть просто Николас, мистер Мартен?
— Хорошо.
Александр отвернулся от окна и направился к большому письменному столу. Баронесса в это время находилась внизу, в столовой. Она обедала в обществе мэра Москвы, российского министра обороны и Патриарха Григория Второго, без умолку рассказывая им, до какой степени благородно поступил Питер Китнер, подписав отречение от престола ради блага России, и с какой радостью он присоединится к их компании, но позже вечером, когда на ужин прибудет президент России Павел Гитинов.
— Насколько мне известно, леди Клементина Симпсон, как бы лучше выразиться… проболталась, и теперь вам известно, что мы с Ребеккой хотим пожениться.
— Да.
— Поймите, Николас, я вовсе не желаю скандала и не хочу, чтобы мое стремление не допустить огласки казалось неучтивым. Но мы держим наши отношения в тайне почти от каждого по целому ряду довольно сложных причин.
В речи Кабреры Мартен не мог уловить ничего, что могло бы насторожить его. А вдруг он и в самом деле сошел с ума? Что, если Коваленко прав и Кабрера вовсе не Реймонд?
— Почему бы вам не приехать к нам на виллу, Николас? Вы не только увидите Ребекку, но и у нас будет возможность лично познакомиться. Пожалуйста, приезжайте на ужин. Заночуете у нас. Будут очень интересные гости.
Мартен заметил, как Коваленко дружески кивнул швейцарскому офицеру, и оба обменялись рукопожатием. Коммандос опустили автоматы, и детектив зашагал обратно к машине.
— Это замок, но называется он вилла «Энкрацер». В Давосе вам любой покажет, как до нее доехать. Подъезжайте смело к будке охраны. Я заранее распоряжусь, чтобы вас пропустили. Буду очень рад встрече.
— Я тоже.
— Вот и прекрасно. Значит, увидимся сегодня вечером.
В трубке раздался щелчок. Кабрера завершил разговор.
Ни «до свидания», ни каких-либо излияний личного характера. Просто вежливое приглашение поужинать и провести вечер вместе. Мартен меньше всего ожидал этого.
86
Пятница, 17 января, 16.10
Длинные послеполуденные тени уже легли на Давосскую долину, когда Мартен свернул на Променад, главную улицу Давоса, и, сбавив скорость, поплелся в хвосте целой вереницы такси и лимузинов. Тротуары были заполнены мужчинами и женщинами в деловых костюмах и дорогих пальто. Они разговаривали друг с другом или по сотовым телефонам, казалось бы, не обращая ни малейшего внимания ни на снег под ногами, ни на патрульных полицейских и солдат с автоматами. Присутствие последних говорило о том, что в мире больше не осталось безопасных мест, даже для самых богатых и могущественных людей планеты, уединившихся в горной альпийской деревне, превращенной в подобие крепости. Вооруженные патрули нынче воспринимались как нечто обыденное, а если рядом и притаилась какая-то опасность, то о ней лучше было не думать.
— Отъедете от города и увидите поворот направо, — пояснил им полицейский. — Там будет камень в виде пирамиды, а на нем выбита надпись «Энкрацер». Мимо точно не проедете — пирамида высокая. К тому же на въезде дежурят две бронированные машины, битком набитые коммандос.
— Ну а как вы объясните мое присутствие? — поинтересовался Коваленко, в то время как Мартен лавировал в автомобильном потоке.
Возможно, русский и получил приказ возвращаться в Москву, но предпочитал больше не упоминать об этом. Не касался этой темы и Николас.
— Я личный гость Кабреры, а вы мой спутник. С их стороны будет верхом невежливости не принять нас вдвоем.
Детектив иронично улыбнулся и посмотрел в сторону. Через несколько минут они выехали из суеты оживленного городка, оказавшись в густой тени хвойного леса. Затем столь же быстро перед ними раскинулась картинная красота Давосской долины с ее игрушечными домиками и заснеженными полями.
Талая вода начинала подмерзать. Дорога обещала вскоре превратиться в каток, покрываясь коварным, почти невидимым черным льдом.
Мартен сбросил газ и тут же ощутил, что машина увереннее пошла по дороге. Он украдкой взглянул на Коваленко. Тот по-прежнему молча смотрел в окно. Мартен догадывался, чем удручен его напарник. Открыто нарушив приказ о возвращении в Москву, он поставил себя в трудное положение, которое со временем не становилось легче. Интересно, что заставило его пойти на такой шаг? Действительно ли он верил в душе, что Кабрера и есть Реймонд, вопреки тому, что сам же говорил ранее? Или, может быть, не был до конца уверен и не мог не попытаться найти ответ, будучи столь близок к разгадке? А может, действительно преследовал какие-то свои цели? Если так, то работал на кого-то или заодно с кем-то настолько важным, что можно было наплевать на приказы собственного ведомства…