— Я бы хотел умереть вот так, — теперь!
Она посмотрела на него своими большими темными глазами, в которых не было ответного огонька.
— Расскажи мне теперь все. Все слова, сказанные тобой и Сеид Абдуллой.
Ее голос вернул ему сознание. Почему ему так трудно говорить о том, что он собирается делать? Угрызения совести годятся для дураков. Его прямая обязанность состоит в том, чтобы быть счастливым. Клялся ли он когда-либо в верности Лингарду? Нет. Ну, тогда он не позволит, чтобы интересы этого старого дурака стали между ним и его счастьем. Счастье? Но на верном ли он пути? Под счастьем подразумеваются деньги, много денег. Так, по крайней мере, он предполагал всегда, пока не узнал этих новых ощущений…
Голос Аиссы, нетерпеливо повторивший вопрос, прервал его размышления и, вглядываясь в ее лицо, сверкавшее перед ним при тусклом свете огня, он сладострастно потянулся и, покорный ее желаниям, заговорил тихо и едва слышно. Склонив голову к его губам, она сосредоточенно слушала. Шум на большом дворе постепенно умолкал, ибо сон заглушил все голоса и сомкнул глаза. Кто-то глухо прохрипел песню. Виллемс вздрогнул. Она закрыла ему рот рукой. Послышался слабый кашель, шелест листьев, а затем воцарилось глубокое молчание, похожее на смерть, и переносить его было труднее, чем самый неистовый шум и крик. Как только она сняла руку, он поспешил заговорить, до того нестерпима была для него эта абсолютная тишина, в которой его мысли, казалось, звенели, как грозные крики.
— Кто тут шумел? — спросил он.
— Не знаю. Он ушел, — ответила она торопливо. — Скажи мне, ты ведь не вернешься к своему народу? Ни без меня, ни со мной. Обещаешь?
— Я уже обещал тебе. У меня нет своего народа. Я разве не говорил тебе, что ты для меня — все.
— Ах, да, — сказала она медленно, — но я хочу, чтобы ты говорил мне это снова и снова, — каждый день и каждую ночь, когда я только пожелаю, и я хочу, чтобы ты никогда не сердился за то, что я спрашиваю. Я боюсь белых женщин с жгучими глазами, не знающих стыда. — Она внимательно посмотрела ему в лицо и прибавила: — Они очень красивы? Должно быть.
— Я не знаю, — прошептал он в раздумье. — Если я и знал, то я забыл об этом, узнав тебя.
— Почему рассердился ты на меня, когда я впервые заговорила о туане Абдулле? Ты вспомнил тогда кого-то в той стране, откуда ты пришел. Язык твой лжив. Я знаю это. Ты ведь белый. Но я не могу устоять, когда ты говоришь мне о своей любви. И я боюсь…
— Полно, я теперь с тобой.
— Когда ты поможешь Абдулле против раджи Лаута, который первый среди белых людей, я больше никогда не буду бояться, — шепнула она.
— Ты должна мне поверить, что не было никакой другой женщины, что я не жалею ни о чем и что вспоминать мне некого, кроме моих врагов.
— Откуда ты пришел? — порывисто и непоследовательно спросила она страстным шепотом. — Из какой страны за великим морем? Из страны лжи и коварства, откуда приходит только несчастье для нас. Не звал ли ты меня туда? Вот почему я ушла от тебя.
— Я больше никогда не буду просить тебя об этом.
— И там нет женщины, которая ждет тебя?
— Нет.
— Ты научил меня любви своего народа, который происходит от сатаны, — шептала она, склоняясь еще ниже, — Так?
— Да, так, — ответил он тихо, голосом, который слегка дрожал от волнения. Она прильнула к его губам, и он закрыл глаза в сладостном восторге.
Наступило долгое молчание. Аисса нежно прижала его голову к груди. На него сошли мир и покой, такие же полные, как и тишина вокруг него.
— Ты устала, Аисса, — пробормотал он.
— Я буду оберегать твой сон, дитя, — ответила она тихо.
Он проснулся совсем, со звенящей бодростью утомленного тела, освеженного коротким сном, и, широко открыв глаза, смотрел блуждающим взглядом на дверь в хижине Омара. Тростниковые стены сверкали при свете огня, от которого тонкий, голубой дымок струился кольцами и спиралями, застилая дверь. Выступившую вдруг из темноты голову он принял сначала за бред или за начало новой краткой драмы, за новую иллюзию переутомленного мозга. Лицо с закрытыми веками, старое, худое и желтое, с развевающейся белой бородой, падающей до земли. Голова без тела, всего только на фут от земли, поворачивалась медленно из стороны в сторону.
Изумленный, он наблюдал, как голова делалась более отчетливой, будто бы приближаясь к нему, как выступали смутные очертания туловища, подползавшего на четвереньках, все ближе и ближе к огню. Он был поражен появлением этой слепой головы, за которой беззвучно влачилось искалеченное туловище. Это был не сон: лицо Омара с кинжалом в зубах. Чего он искал здесь?