За четыре дня одиночества им получено было два сообщения из Самбира, так внезапно и окончательно ускользнувшего из его рук. Одно — записка в несколько слов от Виллемса, на вырванном из записной книжки листке; другое — от Абдуллы, четко выведенное на большом, плотном, как картон, листе бумаги, завернутом в зеленую шелковую обложку. Первой записки он не мог понять, в ней стояло: «Придите меня повидать. Я не боюсь. А вы? В.». Он со злостью разорвал ее, но, прежде чем клочки грязной бумажки успели упасть на пол, злоба его прошла и заменилась другим чувством, заставившим его опуститься на колени, подобрать все клочки, снова составить в одно целое на крышке хронометра и долго задумчиво смотреть, как бы в надежде найти в самом очертании букв ответ на страшную загадку. Письмо Абдуллы он прочел внимательно и засунул в карман. Он никогда не уступит, пока у него есть хоть один шанс. Любимой его поговоркой было: «Самое безопасное — это оставаться на корабле, покуда он еще держится на воде. Бросить судно, когда оно течет, — легко, но не умно». Но все же он был достаточно умен, чтобы признать себя побежденным, когда нужно. Когда Олмэйр прибыл в этот день на шхуну, он молча передал ему обе записки.
Прочитав их, Олмэйр, также молча, вернул их ему. Наконец, он проговорил, не поднимая головы:
— Письмо довольно приличное. Абдулла предает его вам. Я говорил вам, что он уже надоел им. Что вы намерены теперь предпринять?
Лингард откашлялся решительно, приоткрыл рот, но ничего еще не сказал. Потом пробурчал:
— Черт меня побери, если я знаю.
— Медлить не стоит.
— К чему спешить? — прервал его Лингард. — Убежать он не может. Теперь он в моих руках, насколько я вижу.
— Да, — задумчиво проговорил Олмэйр, — и не заслуживает никакой пощады. Насколько я могу разобраться во всех этих комплиментах, Абдулла хочет сказать: «Избавьте меня от этого белого, и мы будем мирно жить и делить барыши».
— Вы верите этому? — презрительно уронил Лингард.
— Не вполне, — отвечал Олмэйр, — Несомненно, мы будем некоторое время делить барыши, пока ему не удастся все забрать в свои руки. Но что же вы все-таки думаете делать?
Подняв голову, он удивился происшедшей в лице Лингарда перемене.
— Вам нездоровится? — спросил он с искренним участием.
— Я плохо себя чувствовал все это время, как вы знаете, но ничего не болит. Я чертовски озабочен всем случившимся.
— Вам надо поберечься, — сказал Олмэйр и, помолчав немного, добавил: — Вы повидаете Абдуллу, не так ли?
— Не знаю. Не сейчас. Времени еще много, — нетерпеливо отвечал Лингард.
— Мне бы все-таки хотелось, чтобы вы что-нибудь предприняли, — уныло настаивал Олмэйр. — Вы знаете, эта женщина вконец меня изводит. И она, и ее ребенок, орущий целыми днями. Дети не ладят между собой. Вчера этот чертенок полез в драку с моей Найной. Расцарапал ей лицо. Сущий дикарь, как и его почтенный папаша. А она тоскует по мужу и хнычет с утра до ночи. Когда же не плачет, то злится на меня. Вчера она пристала ко мне, чтобы я ей сказал, когда он вернется, и плакала о том, что он занят таким опасным делом. Я успокаивал ее, что все обстоит благополучно, и посоветовал ей не дурить; тогда она налетела на меня, как дикая кошка. Обозвала меня бессердечным животным и кричала, что ее возлюбленный Питер рискует своей жизнью из-за меня. Что она откроет вам глаза на меня. Вот как я должен жить сейчас по вашей милости. Вы могли бы немного подумать обо мне. Я, правда, никого не ограбил и не предал моего лучшего друга, — продолжал Олмэйр, стараясь придать своему голосу горькую иронию, — но все же вам следовало бы меня немного пожалеть. Она совершенно обезумела. Когда с ней случаются эти припадки, она делается безобразна, как обезьяна, и так визжит, что хоть на стену полезай. К счастью, жена на меня за что-то надулась и очистила дом! Она живет теперь в хижине на берегу. Но и жены Виллемса с меня более чем достаточно. Сегодня утром я думал, что она мне глаза выцарапает. Изволите видеть, вздумалось ей пойти покрасоваться по селению. Она могла бы там что-нибудь услышать, и поэтому я воспротивился, сказав, что за пределами нашей изгороди здесь не вполне безопасно. Вот она и набросилась на меня, растопырив свои десять когтей. «Несчастный вы человек, — вопит, — даже это место небезопасно, а вы его послали вверх по этой проклятой реке, где он может погибнуть. Если он умрет, не простив меня, небо накажет вас за ваше преступление…» Мое преступление! Каково? Я иногда спрашиваю себя, не во сне ли я? Я заболею от всего этого, капитан Лингард. Я уже потерял аппетит.