— Я хочу, чтобы ты сейчас же отправился в лагерь с письмом к надсмотрщику, — небрежно сказал он. — По одному доллару в день.
Малаец, казалось, погрузился в раздумье, но хорошо знавший этих людей Олмэйр уже по одному виду его догадался, что ничто на свете не заставит его ехать. И он стал настаивать:
— Это очень важно, и если ты скоро съездишь, я дам два доллара за последний день.
— Нет, туан, мы не поедем, — сказал Махмуд сдавленным голосом.
— Отчего?
— Мы отправляемся в другое место.
— Куда же?
— В одно знакомое нам место, — упрямо сказал малаец, немного повысив голос и потупив глаза.
Сердце Олмэйра охватила буйная радость. Но он ничем не выдал этого чувства и сказал с недовольным видом:
— Вы живете в моем доме; он может мне скоро понадобиться.
Махмуд поднял глаза:
— Мы люди моря и не заботимся о крыше, пока у нас есть челнок для трех гребцов. Море — наш дом. Мир тебе, туан.
Повернувшись, он быстро вышел, и Олмэйр услышал, как он окликнул сторожа, чтобы тот открыл ворота. Махмуд молча вышел за ограду, но не успел еще загреметь за ним засов, как он уже решил, что если этому белому вздумается вышвырнуть его из хижины, то он ее сожжет и вместе с ним столько других построек, сколько будет можно. Подходя к своему развалившемуся жилищу, он окликнул братьев.
«Все в порядке, — проговорил про себя Олмэйр, вынимая горсть яванского табака из ящика стола. — Теперь, если что-нибудь откроется, я чист как стеклышко. Я убеждал этого человека подняться вверх по реке. Я настаивал. Он сам это скажет. Отлично».
Он стал набивать свою китайскую трубку с длинным изогнутым мундштуком, придавливая большим пальцем табак. «Нет, — думал он, — я больше с ней говорить не буду. Довольно с меня. Я дам ей достаточно времени, чтобы отъехать, а потом пущусь сам в погоню, а за папенькой пошлю лодку. Да, так и сделаю».
Он подошел к двери конторы и, вынув трубку изо рта, проговорил:
— Счастливого пути, миссис Виллемс! Не теряйте времени. Вам лучше пройти к пристани кустами, изгородь там свалилась. Не забудьте, что дело идет о жизни и смерти. И помните, что я ничего не знаю. Я полагаюсь на вас.
За дверью послышался стук. Он отошел, осторожно ступая на цыпочках от двери, скинул туфли в углу веранды и, затянувшись трубкой, вошел в галерею и повернул влево к задернутому занавеской помещению. Это была большая комната, очень слабо освещенная тускло горевшей на полу небольшой компасной лампой, которая какими-то судьбами много лет тому назад попала в дом из кладовой «Искры» и служила теперь ночником. Бесформенные массы, с головой укрытые белыми простынями, виднелись на устланном циновками полу. Посреди комнаты стояла маленькая колыбель, затянутая белым пологом от москитов — единственная мебель в комнате, — стояла, как алтарь из прозрачного мрамора в полутьме храма.
Олмэйр, с тусклой лампой в одной руке и трубкой в другой, отдернул полог колыбели и стоял, любуясь своей дочерью, своей маленькой Найной, частицей самого себя, крошечной бессознательной живой пылинкой, вместившей в себе всю его душу. Он как будто окунулся в светлую и теплую волну нежности. Словно зачарованный, он глядел в ее будущее. Чего он только не видел в нем! Все это было лучезарно, блаженно, невыразимо прекрасно и все предназначено ей судьбой. Да, он сделает это, сделает для своего ребенка! Погруженный в очарование чудесных грез, окутанный прозрачными волнами голубого дыма, струившегося из трубки и сгущавшегося в легкое облако над его головой, он походил на таинственного паломника, в немом молитвенном экстазе курящего фимиам перед чистым ковчегом ребенка: идола с закрытыми глазами, маленького божка, беспомощного, хрупкого и безмятежно спящего.
Когда Али, разбуженный громкими окликами, выскочил из своей хижины, он увидел узкую золотистую полосу, дрожавшую над лесами на бледном фоне с померкшими звездами; это наступал день. Хозяин его стоял перед дверью и, махая листком бумаги, неистово кричал:
— Живей, Али, живей!
Увидя выходящего слугу, он быстро подошел к нему и, указывая на бумагу, голосом, испугавшим Али, потребовал, чтобы он немедленно снарядил вельбот, который должен сейчас же — сейчас же — отправиться за капитаном Лингардом. Зараженный его волнением, Али засуетился и предложил:
— Если надо скорей, то лучше челн. Вельбот не догонит, лучше челн.
— Вельбот, вельбот, тебе говорят! — ревел Олмэйр, по-видимому, спятивший с ума. — Зови людей! Шевелись, лети!
Али заметался по двору, ногой распихивая двери хижин и, просовывая в них голову, неистовым криком будил их обитателей. Заспанные люди выползали, тупо озираясь и почесывая поясницы. Расшевелить их было не легко. Они потягивались и зевали. Некоторые просили есть. Один сказался больным. Никто не знал, куда запропастился руль. Али кидался от одного к другому, расталкивая их и ругаясь, ломая руки и чуть не плача, так как вельбот ходит тише самого скверного челна, а хозяин этого не хочет понять.