Перед его глазами плыли длинные вереницы бревен и вырванных с корнями деревьев, уносимых течением вниз по реке к морю. Он мог бы добраться вплавь до одного из них и спуститься на нем. Только бы убежать, ценой какого угодно риска! Он мог бы привязать себя к мертвым веткам. Его раздирали желания и страх. Он бросался лицом на землю. Перед его глазами вставало ужасающее видение ослепительного горизонта, где голубое небо сливается с лазурным морем, — пылающий пустынный круг, по которому несутся мертвое дерево и мертвый человек, несутся без конца по сверкающим волнам. Нет кораблей. Только смерть. И только к ней вела река.
Он приподнимался с мучительным стоном.
Да, смерть. Зачем же ему умирать? Нет, лучше одиночество и безнадежное ожидание. Нет, он не один! Он видел смерть, смотревшую на него отовсюду: из-за кустов, из-за облаков; он не видел ничего другого, не думал ни о чем ином. Он видел ее так близко, что всегда был готов протянуть руки, чтобы ее оттолкнуть. Она отравляла все, что он видел, все, что он делал: скудную пищу, которую он ел, мутную воду, которую он пил; она придавала ужасный облик восходам и закатам, сиянию жарких полудней, прохладным теням вечеров.
А мир между тем был полон жизни. Вокруг него также беззвучно кипел безумный водоворот тропической жизни. Все это будет продолжаться после его смерти, будет жить при радостном свете солнца, дышать в прохладе ночной тени. Для чего? Ведь он будет мертв, будет лежать на теплой влажной земле, не чувствуя, не видя и не слыша ничего; недвижный, закоченевший, медленно гниющий. А на нем, под ним, внутри его, нескончаемые мириады насекомых, — крошечных, отталкивающих чудовищ, с рогами, усиками, клещами, — будут кишеть в жадной беспощадной борьбе за его труп, пока не останется ничего, кроме белеющего костяка в высокой траве, пробивающейся между обглоданными, лоснящимися ребрами. Только это от него и останется; никто его не хватится; никто о нем не вспомнит.
Вздор! Этого не может быть. Ведь есть же и отсюда выход. Кто-нибудь явится. Какие-нибудь люди. Он будет говорить с ними; наконец, силой заставит оказать ему помощь. Он чувствовал себя сильным; очень сильным. Он… И вдруг сознание безумия этих надежд сжимало острой болью его сердце. Он опять бродил бесцельно, пока усталость не сваливала его с ног, бессильная, однако, унять боль его души. Он находил отдых лишь в тяжелом сне; без памяти и без сновидений он падал, как подкошенный пулей, в пустоту, в глухую ночь забвения, прерывавшую на время эту жизнь, которую он не имел мужества ни переносить, ни прекратить.
Он жил и боролся на глазах у молчавшей Аиссы. Она разделяла его муки в страдальческом недоумении, отчаиваясь понять причину его гнева, его отвращения к ней, сверкавшую в его глазах ненависть, его загадочное молчание, угрозу его скупых слов, слов белых людей, которые он бросал ей с яростью, с презрением, с очевидным желанием сделать ей больно; сделать больно ей, отдавшей себя самое, свою жизнь — все, что она могла отдать — этому белому человеку.
И оба они жили в безнадежном одиночестве, не видя и не слыша друг друга, каждый под другим небом и на другой земле. Она вспоминала его слова, его глаза, дрожащие губы, простертые к ней руки; вспоминала, с какой невыразимой сладостью она ему отдалась, как возникла ее власть над ним. Он же вспоминал набережные и товарные склады, жизнь, кипевшую в водовороте серебряных монет, заманчивый азарт погони за деньгами, свои успехи, потерянные случаи к приобретению богатства и известности. Она, женщина, была жертвой своего сердца, женской уверенности в том, что в жизни ничего нет вечного — кроме любви. Он — жертвой своих странных принципов, слепой веры в себя, торжественного преклонения перед голосом своего безграничного невежества.
Он встретился с ней, с этой тварью, в минуту безделья, нерешительности, разочарования, и одним прикосновением руки она разрушила его будущность, разбудила в нем гнусное вожделение, приведшее его к тому, что он сделал, чтобы кончить жизнь в пустыне, забытым всеми или вспоминаемым с презрением и ненавистью. Он не смел даже взглянуть на нее, так как теперь ему казалось, что, когда он смотрит на нее, он видит в ней свое преступление. Она могла смотреть только на него одного, никого другого для нее не существовало. Она следила за ним робким взглядом, полным отчаяния и изумления взглядом животного, знающего одно только страдание и незнакомого с надеждой.