Швыряясь «Тремя мушкетерами» в стену, означенный юнец кричал:
— Нет! Я не хочу так! Почему все в книгах — ложь? Почему в действительной жизни так не бывает? Почему д'Артаньяну — все, а мне — ничего? Я тоже хочу в девятнадцать лет — не в Политех, а в Париж, со старой шпагой, на старой лошади!
Но у отца не было старой шпаги, не говоря уж о старой лошади. И у деда не было.
Жизнь вдруг распахнулась перед юнцом, как длинная анфилада одинаковых комнат, вся, до самой последней. Сорок лет топтания на месте, а там, где финиш, — там, где у других маршальский жезл, к примеру, — там транзистор «Дорогому сослуживцу». Убейте меня сразу, пожалуйста. Пока мне только семнадцать.
Единственный человек, который понял бы сейчас отчаяние Авденаго, звался Николай Иванович Симаков, преподаватель русского языка и литературы. Но Н. И. Симаков — в Истинном мире. Плевать он хотел на своих бывших учеников. Он дорвался до настоящей жизни.
Придется голубчику Авденаго разбираться со своим будущем в одиночку. Он даже Деянире с этими мыслями позвонить не мог. Деянира — та еще язва, сразу начнет его высмеивать. Ей хорошо, у нее есть своя жизнь. А Авденаго навсегда застрял у Морана.
Он вошел в квартиру с покупками и сразу прошел на кухню. Из гостиной, где Джурич Моран изволил закисать на диване, доносилась музыка. Моран услышал, что Авденаго пришел, и завопил:
— Эй, раб! Эй!
— Сейчас, — буркнул Авденаго себе под нос. — Вишь, зануда. Продукты в холодильник положить не дает, сразу орать ему надо.
— Что ты там бормочешь? — вознегодовал Моран и бурно зашевелился на диване. — А ну, иди сюда! Господин кличут!
— Сейчас, — досадливо повторил Авденаго, скрываясь на кухне.
Пес вырвался из гостиной и метнулся за ним. За последнее время щенок здорово вырос. В общем-то, он уже перестал быть щенком. Превратился в веселого кобеля, хвост свернут в причудливую многослойную баранку, уши как у зайца, ну, может, чуть поменьше. (Моран уверял, что как у эльфа). Пес желал проинспектировать покупочки. Авденаго беспощадно отгонял его от сумок, но пес все равно всюду совался холодным и мокрым носом.
Вслед за псом на кухне возник Джурич Моран.
— Я тебя зачем дома держу? — вопросил он у Авденаго.
— Чтоб помыкать, унижать и чтоб я посуду мыл, — сказал Авденаго. — Для чего же еще?
Моран прямо задохнулся от подобной наглости.
— Я тебя для компании держу! — рявкнул он. — Чтоб было с кем слово перемолвить! Чтоб было, кому стакан воды мне подать на старости лет!
— Заладил, — огрызнулся Авденаго. — Стакан воды ему. Дайте продукты разложить, собака ведь украдет.
— Ну и пусть украдет! Это господская собака! Ей дозволено!
— Так ему же плохо будет, — объяснил Авденаго. — Если он, к примеру, сыр в упаковке сожрет.
— Мой пес не такой дурак, чтобы в упаковке жрать.
— А вдруг случайно? — предположил Авденаго. — Вот вы, помнится, Как-то раз сосиски съели прямо в целлофане.
— Сардельки-то можно в оболочке, так почему сосиски нельзя? — проворчал Моран.
— Многие беды проистекают от неразумия, — сказал Авденаго.
Он закончил наконец разбирать пакеты и закрыл холодильник. Пес с сожалением проводил взглядом колбасу, но быстро утешился и побежал опять в гостиную.
Понукаемый Мораном, Авденаго вошел туда и остановился на пороге.
— Что?
— Слушай.
Моран опять улегся на диван и включил музыку.
Некоторое время все трое слушали: Моран — с восторгом, Авденаго — скучая, а пес — просто радуясь близости к хозяину.
Потом Моран сказал:
— Дошло до тебя?
— Что? — спросил Авденаго.
— Музыка.
— Я понял, что это музыка.
— Осел! Это «Анюта» Гаврилина.
— Композиторша такая?
— Ты не человек, ты — кобылье вымя, Авденаго. «Анюта» — название произведения. Гаврилин — композитор.
— А, — сказал Авденаго без малейшего интереса.
Моран прибавил звук и закричал:
— Гаврилин! Вот это был — тролль! Из троллей тролль! Да я просто уверен, что он — истинный подменыш!
— Вас послушать, так все кругом подменыши, — проворчал Авденаго.
— Человек не мог такое написать, — продолжал Моран. — Я уже третий час слушаю. Сверхчеловечески! И такие чувства во мне пробуждает! Да меня просто распирает от ощущения собственного величия. Это музыка такая! Троллиная. Она пробуждает во мне осознание моей творческой мощи. Понимаешь?
— Нет, — сказал Авденаго, хотя на самом деле все он прекрасно понимал. И ему было тоскливо.