— В Истинном мире и изгнание — истинное, — сказал наконец Моран. — Понимаешь?
— Не совсем.
— Ненавижу, когда мне так говорят! — разволновался Моран. — «Не совсем»! Сказал бы просто — «нет», ты, деликатный тупица.
— Деликатность — хорошее свойство.
— Нет, когда она обращена не на собеседника, а на самого себя… Ты ведь сказал «не совсем» вместо «нет» потому, что проявил вежливость по отношению к собственной персоне, не так ли? Нет чтобы просто признаться: «Я тупой», или «Я ничего не знаю», или «Я не разбираюсь в проблеме»…
— Я не разбираюсь в проблеме, — послушно повторил Авденаго. — Я тупой.
— Другое дело… Истинное изгнание заключается в том, что весь мир становится тебе отвратителен, — объяснил Моран и вдруг улыбнулся. — Теперь понимаешь? Все, что я любил, все, что мне было дорого, — все это в моих глазах искажено, испорчено, все кажется каким-то… неприемлемым. Я могу любить Истинный мир только в моих снах. Только в воспоминаниях я по-прежнему вижу его прекрасным.
Авденаго разглядывал узор на скатерти. Он даже не подозревал о том, что на самом деле случилось с Джуричем Мораном. До сих пор он считал, что Морана просто выставили за дверь. И то обстоятельство, что Моран не сделал ни одной попытки вернуться в Истинный мир с черного хода, вызывало у Авденаго снисходительное удивление. Вот это, блин, честность! А дело-то, оказывается, вовсе не в честности…
— Но теперь все это не имеет значения, — сказал Моран. — Я должен увидеть дочь во младенчестве.
— А вы не боитесь, что она покажется вам безобразной? — спросил Авденаго.
— Моя дочь? Безобразной? — Моран впился в него горящими глазами. — Ты соображаешь хоть, что говоришь?
— Соображаю… — без всякой снисходительности к себе или собеседнику ответил Авденаго. — Если из-за проклятия вас с души воротит от Истинного мира, стало быть, и ваша дочь не будет исключением.
— Да от собственных детей всегда тошнит! — сказал Моран. — Эка невидаль! В этом-то я не отличаюсь от любого другого родителя… Мне ли тошноты бояться? Тебя когда-нибудь тошнило?
— Мнократно, — кивнул Авденаго.
— Ну и?
— Что?
— Ничего страшного?
— В тошноте? — Авденаго задумался. — Да нет, пожалуй, — признался он. — Так, немного неприятно…
— Вот видишь, — разволновался Моран. — Ради дочери я как-нибудь вытерплю.
— Я вам не все еще рассказал, — сообщил Авденаго. — Возможно, терпеть не придется.
Моран насторожился:
— Продолжай. Конечно, я готов был пойти на любые страдания, но если есть возможность избежать…
— Да, — просто сказал Авденаго. — Вы можете вернуться совершенно легально. Проклятие будет снято.
— Способ? — потребовал Моран.
Авденаго полез в карман. Джурич Моран следил за ним с такой тревогой, словно ожидал, что Авденаго вот-вот вытащит по меньшей мере мегаядовитую змею. Черную мамбу, к примеру.
Но Авденаго извлек на свет листок бумаги.
— Вот способ, — сказал он, показывая бумагу Морану.
— Я должен что-то подписать? — осведомился Моран. — Накарябать расписку, что отдам этому кондоминиуму мои чемоданы с деньгами? Чего они хотят, эти кровопийцы?
— Они составили список артефактов, которые подлежат уничтожению.
— Список… чего? Что я должен уничтожить? — Моран хищно подобрался. — Где оно? Я его уничтожу.
Авденаго покачал головой.
— Речь идет о вещах, которые вы оставили в Истинном мире.
— Я уже говорил, что эти вещи использовались не по назначению, отсюда все беды. Люди глупы, да и эльфы не лучше. Заметь, ни один тролль не был замечен в…
Авденаго махнул рукой.
— Сейчас это не имеет значения. Вы почти у цели. Остался только один артефакт.
— Дай сюда, — Моран выхватил у него листок. Шевеля губами, прочитал список. Поднял взгляд. — Что такое «енифар» и почему это зачеркнуто?
— Енифар — имя вашей дочери, — сказал Авденаго.
Джурич Моран побелел, второй раз за день.
— Почему она зачеркнута? — проговорил он онемевшими губами.
И вдруг грохнулся в обморок.
ЛЮБОЙ ПОСРЕДСТВЕННОСТИ -
ПО СРЕДСТВАМ!
ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ТУРИЗМ НЕДОРОГО.
ВЫ ЭТОГО ДОСТОЙНЫ!
Цены умеренные, сервис индивидуальный.
Переписав это объявление в семнадцатый раз, Авденаго остро ощутил собственную смертность. Ту самую, где фигурировал транзистор с надписью «дорогому сослуживцу». С другой стороны, психи и заключенные лет по двадцать клеют коробочки — и ничего, как-то живут.