Ормона поднялась:
— Когда придет время, тогда и посмотрим. Не зарекайся, моя любовь. Да! Если ты надеешься, что она сидит за дверью и ждет твоего пробуждения, то ты ошибаешься.
— Тогда ты разучилась понимать меня, родная, — улыбнулся Тессетен, с горечью сознавая, что она опять права, что он и ждет этой встречи, и страшится ее.
И едва она распахнула дверь, на пороге возникла Танрэй, изменившаяся, сияющая. Ормона взглянула ей за спину и, что-то там увидев, остолбенела.
— Да будет «куарт» твой един! — прощебетала жена Ала, засмеялась и с вопросом на лице сделала легкий жест — «так сюда или обратно?»
Ормона опомнилась и стремглав вылетела прочь. Танрэй едва успела отпрянуть в сторону. Сетену почудилось, что жена едва подавила рыдание, напоследок зажав рот ладонью, чтобы не заплакать в голос.
Танрэй была совсем другой и чувствовала это. А почему — не надо было слишком долго гадать: краем глаза улавливалось движение какой-то едва заметной серебристой паутинки, впорхнувшей, словно мотылек, следом за нею. И от присутствия этой паутинки появлялся такой знакомый, ни с чем не сравнимый привкус, что занималось сердце.
— Оу, сестричка! — переборов волнение от этого открытия и чуть приподнимаясь на подушке, весело воскликнул Тессетен, и даже боль, кажется, притупилась и отошла на второй план.
Только бы она не вспомнила его ночных воплей!
— Как ты? Если что-то нужно, я…
— Да брось ты эту чепуху, сестренка, ничего мне не нужно! И перестань переживать. Женщинам в священном состоянии это крайне нежелательно.
— Ты знаешь?!
— Да.
— Но откуда?
— Пф-ф-ф! — Сетен отвернулся. Неужели она сама не видит, не чувствует того, что делается позади нее? Неужели не различает его «куарт»?
Танрэй опустила голову.
— Сетен, — помолчав, сказала она, — я не понимаю, как это случилось…
— Вот так-так!
— Мне не до шуток. Ты же сам знаешь, что только обоюдное желание двух душ ори позволит появиться третьему, а Ал никогда этого не хотел, да и я не задумывалась, потому что и так много сложностей… Поэтому я и говорю, что не знаю, как такое могло произойти. Да и, к тому же, боюсь, он не обрадуется этой вести…
— Чушь. Сестренка — чушь! Приветствую тебя, Коорэ! — шутливо обратился он к ее животу, хотя правильнее было бы говорить с «паутинкой-мотыльком», что трепетала у нее за плечом, будто присматриваясь к нему. — Ты уже давно звал меня поиграть, мальчик, но все не сходилось — то одно, то другое. Не нашел я тебя на Оритане, уж извини… Значит, она ошиблась, и ты все же погиб в этой войне…
Танрэй нахмурилась, тщетно стараясь понять, что за околесицу он несет. Да, она в самом деле ничего не видела! Даже рядом с Сетеном ее спящий «куарт» не пробудился, не прозрел…
— Какой еще Коорэ! Сетен, я пришла за советом…
— Думаешь, если один раз запрягла, то теперь впору погонять всегда? — вдруг едко спросил Сетен.
Вспомнилась рыдающая юная Ормона, когда она полагала, что он в другой комнате ничего не видит, не слышит и не узнает о ее слезах, вспомнился жесткий вердикт Паскома, который вышел к умывальнику с окровавленными руками и мрачным лицом. А теперь эта дурочка — а ей всё досталось просто в подарок — сидит и сомневается, стоит ли привечать этот «куарт», чье появление решит многое!
— Иди ломайся в другом месте! Не приходи сюда больше.
— Почему? — Танрэй недоуменно отстранилась.
— Совет ей! В чем ты сомневаешься? Ты — попутчица, носитель «куарт» Танрэй, ты должна помнить и хранить все, что тебе достается! Ты — сомневаешься?! Несчастный разум, логика, здравый рассудок, да зима их поймет что еще — способны вызвать у тебя сомнения? После этого я и знать тебя не желаю! Ты сама считаешь себя недостойной того, что тебе дано.
Но гнев его уже улегся. Теперь Сетен больше испытывал ее, чем сердился на самом деле. И, к ее чести, это она поняла:
— О, Сетен! Ты напугал меня! Разве так можно?
— А-а-а, вот то-то же! — он ухватил ее за шею и притянул к себе, чтобы она услышала, как колотится его сердце. — Громко? А иначе и нельзя, сестренка! Иди и скажи своему Алу, что сердце и душа сильнее его ничтожной логики! Иди и скажи, что даже если он со своими ботаниками постигнет тайны генома, к чему так стремится сейчас, то им все равно никогда не измерить своими приборами и не выявить лакмусовыми бумажками коэразиоре и атмереро, которым подчиняется всё, всё в этом мире — даже эволюция неделимого вечного «куарт»! Иди и скажи! Твой мальчик, твой Коорэ — он поможет тебе вспомнить и возродиться! Только с ним ты оправдаешь свое имя, только с его рождением ты возродишь и имя свое. Иди и скажи, сестренка!