Дознание шло долго, а позже его отправили на родную планету в космическом челноке — один из судей в приговоре озвучил, что в системе «куламоэно» на Але из-за чудовищного удара астероида произошла какая-то неполадка, и многие тысячелетия, а то и всегда, пользоваться устройством там будет нельзя. Тассатио полетел туда на челноке, и это означало одно: обратного пути у него не будет. Он останется на погибшей родине, совершив деяние, за которое может быть прощен согражданами. Преступник не слишком-то стремился выполнять указания тюремщиков, однако вид погибшей Гатанаравеллы размягчил даже его суровое сердце. И прямо в скале он воссоздал лик своей попутчицы, и каменный лик этот неотрывно глядел в черноту космоса как предупреждение потомкам о том, что небо может быть безжалостнее людей. После этого он сорвал свой шлем и умер, а все аллийцы-эмигранты, наблюдая трансляцию, поднялась с мест в знак почтения к его мужеству. Рожденный вскоре сын Танэ-Ра был наречен Алэ и внесен в аллийские списки, а имя Тассатио затерялось в веках.
Так гласила легенда[8], ставшая основой для праздника Черной Ночи (Теснауто), именно так упоминался в ней «куламоэно» — место вечной жизни, о котором только что говорил кулаптр Паском.
Нат подумал, что неспроста Паском хочет, чтобы именно Сетен и Ормона стали во главе той миссии, которую кулаптр предполагает на Рэйсатру. Волчонку и самому давно уже мерещился головокружительный запах нездешних ветров и просторы бескрайней водной сини — он хотел туда хоть сейчас! Но понять всю глубину замысла Паскома своим ограниченным звериным мозгом он пока не умел.
* * *Тот день накануне праздника Восхода Саэто стал для Сетена одним из самых жутких дней в его молодости. Об этом дне они с женой не посмеют заговорить никогда.
Хотя еще случались морозы, подходил к концу первый месяц весны и ничего не предвещало беды. Но это случилось, и даже гениальный целитель Паском не знал, выживет ли Ормона после такого испытания.
Тессетен не смог покориться велению кулаптра и покинуть дом. Но слышать все это и не рехнуться было невозможно. Зажмурившись и стиснув зубы, он сам не замечал, что до боли сжимает пальцами шкуру терпеливого Ната. Тот тихонько поскуливал, но не уходил. И оба они вспоминали, как впервые увидели Ормону.
Всего лишь за год до того, как Ал полез на Скалу Отчаянных и разбился, они — тот, прежний, Нат и волчица Бэалиа — гуляли с Тессетеном в котловане осушенного пруда городского парка. Все жители Эйсетти называли это местечко кратером, а когда-то пруд был наполнен, по воде скользили прогулочные лодочки со смеющимися пассажирами.
При особой погоде, в особое время суток всё вокруг в этом «кратере» вдруг начинало напоминать призрачные пейзажи Селенио, мертвого спутника планеты. Тогда друг хозяина становился глубоко задумчив и переставал присутствовать в этом мире. В другое же время он был бодр, полон энергии и гонял обоих волков так, что те вскоре выпускали языки до самой земли и едва не валились с ног. Но именно погода напускала на Тессетена меланхолию, когда он словно бы силился что-то вспомнить, что-то разрешить внутри себя — и не мог, как ни старался.
Однажды — именно тогда, год назад — во время прогулки Нат почувствовал беспричинную тревогу, столь сильную, что захотелось взобраться на один из островков посреди кратера, где когда-то красовалась уютная беседка, и запеть одну из своих печальных песен.
На берегу мелькнула фигура чужой женщины… девушки… нет, совсем еще девочки. И Бэалиа, словно завороженная, бросилась ей навстречу.
— Бэалиа! — вскрикнул друг хозяина, испугавшись за девчонку, ведь душа зверя — тайна.
Но они с Натом настигли старую псицу тогда, когда та уже вертелась у ног незнакомки, а девушка смеялась и трепала белоснежную шерсть. Ограничившись быстрым взглядом в сторону Сетена, незнакомка выпалила:
— Что хозяин, что его пес!
— Это псица… — не сводя с нее глаз, пробормотал тот, как во сне.
Девчонка безразлично махнула рукой:
— Пустяки, это неважно! Главное, что вас с нею — обоих — можно показывать за деньги на площадях.
— Вот как?
Нат понял, что друг хозяина не услышал ее слов, да они ничего и не значили. Она и потом частенько любила подколоть собеседника внезапной шуточкой.
Сетен смотрел на незваную гостью, словно та была безумно красива. Что-то застило ему глаза, что-то очень сильное и бесповоротное, потому что волк видел и неподвижность ее лица, сравнимую лишь с покойницким окоченением, и неприязненность взора, и искажение черт, и сутулость, и худобу. Ее громадные угольно-черные глаза блестели, вытаращенные, точно она была в постоянном ужасе или же попросту страдала от какой-то опасной болезни. Густые черные брови почти сходились над тонким длинным и хрящеватым носом, который нелепо торчал крючком. Да и в целом было в ней что-то неженственное, грубое, настырное.