Пространство лопнуло, и в узкую брешь из своей локализации прорвался Солондан, топая ногами, словно копытами.
— Му-у-у… то есть тьфу! Ме…ня все это настораживает, кулаптр! — басом проревел он, но постепенно его голос вернулся в прежнюю тональность и тембр. — Почему сны совпали?
— Вы тоже обратили на это внимание?
Но тот первым делом кинулся к дочери и с тревогой оглядел ее. Как хорошо, подумал Паском, что Танрэй Солондану не ученица, иначе тот своей заботливостью не дал бы ей пройти своим собственным путем. Когда ученик — сын или дочь Учителя — это тяжелое испытание для них обоих. И Танрэй, которая сейчас, слегка улыбаясь, спокойно спала на плече у своего попутчика, не повезло. Ей и Алу выпала трудная роль — быть родителями своему ученику по имени Коорэ, но пока ребята справлялись.
— Вот и Эфимелора сейчас там, у меня, точно такая же. Лежит, улыбается… А меня вот забросило к ним, — Солондан кивнул на парней, — и ума не приложу, где девочки. И войти к ним не могу, вот что! Там как будто сейчас своя линия проигрывается, и нас затягивает именно в этот сюжет…
— Поскольку спят, значит живы, — привел разумный аргумент Паском. — Вот и не будем им мешать. Пусть сыграют эту пьесу до конца, Солондан.
— Все бы вам до катарсиса дотянуть, Паском! Хорошо, я возвращаюсь к своим. Но если что…
Паском кивнул:
— Вызову всенепременно.
Солондан исчез.
* * *Он вынырнул, будто тоже из сна, из воспоминаний о золотом времени. Ал все так же стоял подле него, а Тессетен крепко спал, и ногу его сковывал гипсовый кокон.
— Ты был прав, а я ошибся, — сказал кулаптр им обоим одновременно. — В этом мире быть может всё. И даже то, чего быть не может…
Глава двадцать четвертая о таинственном страже Соуле, о коварстве и целеустремленности
Немой подошел к ней и взял за руку. Они стояли среди людей, видимые лишь друг другу. А в погребальной капсуле, выставленной у озера напротив дома ради тех, кто пришел попрощаться, лежало тело, которое исправно служило ей тридцать с лишним лет.
Седые волосы мертвой были спрятаны под высокой шелковой короной, на веках лежали две большие овальные пластины из серебра с нанесенным на них лазурью изображением распахнутого глаза. Так издревле положено по обряду провожать усопших…
И казалось, будто она синими очами дерзко смотрит в небо, как смотрела туда всегда.
«» — безмолвно спросил Мутциорэ.
«»
«»
Она с обычной для нее насмешливостью поглядела на него:
«»
«»
В скрещенных руках покойницы лежали меч и кнут. Меч, инкрустированный мамонтовой костью и принесенный в дар Тессетену, и кнут — самый обычный кнут — с которым она не расставалась много лет ни в одной своей верховой поездке. А на губах — улыбка. Всё та же, как у живой.
«, — добавил тогда Немой. — »
«»
Он улыбнулся, изучая лица прощавшихся с Ормоной кула-орийцев, которые проходили чередой, ненадолго задерживаясь перед капсулой.
«», — напомнил Немой.
«»…
Миг… и вот они стоят у подножия горной гряды, где земля ходит ходуном, а ветер врывает ветви с деревьев. За спиной у хранителей город, а на них самих не шелохнется даже волосинка, словно физические законы не властны над ними.
«, — она обернулась и указала рукой вдаль, — »…
«».
«»
Моэнарториито исчезла, и, вернувшись к погребальной капсуле, Немой увидел выходящих из дома хозяина, его друга и их общего Учителя. Тессетен ковылял на костылях и, взглянув в сторону никому не видимого Немого, подмигнул со знакомой ухмылочкой. Лик его обрел безупречную красу, а зрачки исполнились мраком. Это не друг хозяина, это подмигнула сейчас, наделив лицо Сетена чертами Ормоны.
Все расступились, давая дорогу Тессетену и глядя на него, как на зараженного, с опаской и каким-то странным сочувствием, но не жалостью. Только Фирэ — бледный, с посиневшими, будто от мороза, губами — поддерживая его под руку, остался рядом.
Ослепительное голубовато-белое пламя Волчьей звезды охватило труп, а Тессетен, изогнувшись, застонал от боли. Капсула засветилась, и никто, кроме Немого, не смог смотреть на это сияние, все отвернулись или прикрыли рукой глаза.
Мутциорэ, Немой, прощался с нею последним. Он заглядывал в тающие от жара нарисованные глаза, но вспомнилось ему иное пламя, зажженное в мире, которого не было, но в котором они с нею прожили одну короткую жизнь…
* * *На девятую весну троица решила осесть в тихом предместье близ столичного града на западе. Никто поначалу не заметил их появления, и, заняв пустующий домишко в стороне от торгового тракта, женщины стали обживаться. Даже такая заброшенная хибара казалась им, прошагавшим немыслимые расстояния, настоящим подарком судьбы.