Девушки застелили стол чистым полотном, Эфимелора лампады поближе поднесла.
— Ложьте сюда, — сказала Танрэй, похлопав по столешнице, а лицо «желтого» дернулось при звуках безграмотного просторечья. — Ой ты же малышек какой! Совсем крохотной… Который год ему?
— Три весны.
Она нахмурилась, ничего не сказала и раздела мальца. Афелеана теперь уж и сама увидела, что нехорошо в этом ребятенке. Не знавшие прелести бега ножки были тоненькими и кривенькими, как у паучонка. Слабые ручки скрючились в непрекращающейся судороге, а между лопаток уже готовился вылезти горб.
— Падучие у него, — сказал чернобородый, так глядевший на хворого, что не было никаких сомнений: он и есть родной отец этому мальчугану.
— Да уж знамо дело… — откликнулась Танрэй.
Мальчик проснулся и захныкал.
— Тихо, тихо, будет тебе кваситься! — бормотала девушка, и тот, удивив отца и его спутника, смолк, стал разглядывать ощупывавшую его тельце знахарку. — Тц! Нехорошо как! Небось от младенческой падучие его наступили?
Чернобородый кивнул.
— Примочками, чай, лечили всё? Эх вы, скажи, — обращаясь наполовину к чаду, наполовину — к его отцу и поглаживая мальчика по груди, продолжала Танрэй. — Накричал он себе большую шишку вот тут, внутри головы. Она и не даст ему жизни, покудова там сидит. Никакими примочками не свесть, коли уж выросло…
— Заговоришь? — с мольбой обратился к ней чернобородый, не привыкший просить, тем более у черни.
А «желтый» стоял себе да помалкивал, Эфимелора с Афелеаной — тоже.
— Потешаешься ты надо мной, владыка? — вздохнув, откликнулась Танрэй. — Где это видано, чтобы воробей солнце подвинул?
— Что хочешь проси — всё отдам, чем располагаю, и сестер твоих уважу. Только спаси сына.
— Разумеет кто-нибудь из твоих лекарей в хирургии?
— В чем?
И Афелеана, и Эфимелора и, в первую очередь, «желтый» изумленно уставились на нее, так не вязалось это удивительное ученое словечко с остальной ее речью. Даже владыка и тот не понял смысла того, о чем она толковала.
— Резать тело, зашивать?..
— Не знаю я таких, красавица. Это ж как же живую плоть резать?
— Они на мертвых сначала учатся, а потом живых врачуют.
Мужчины были поражены. В серебристых глазах русоволосого читалось: «А я что говорил тебе, владыка?»
— Нет у нас таких, — твердо сказал правитель. — Грех это — тело мертвого осквернять.
— Так я и подумала, — пробормотала Танрэй. — Но иначе тут не помочь, только резать надобно…
Чернобородый подумал и с отчаянностью принял решение:
— Хорошо, делай как знаешь!
— Помощник из твоих лекарей мне запонадобится. Пусть самый ловкий и рукастый придет, кто в дурноту не впадает при кажном случае. А умельцам своим прикажи выковать мне нстрмент. Я начертаю, коли дашь, на чем чертить. Много их запонадобится, разных. От мастеровитости умельцев исход зависеть будет, так их и пугни, чтобы не ленились…
— Подай ей пергамент, — велел чернобородый своему спутнику, и тот вынул из-под плаща свиток из выделанной кожи, палочку с наискось отрезанным кончиком и бутылочку с темной жидкостью.
Снова сверля взглядом Танрэй, он положил все это на край стола.
Девушка присела, укрыла мальца одеялом, а сама стала чертить какие-то загогулины — Афелеана и вглядываться в них не стала, все равно не понять.
— А этот должно наточить так, чтобы на лету разрубить пушинку!
Мужчины унесли ребенка, захватив с собою чертежи, а Афелеана шепотом спросила Танрэй:
— Глянулся тебе придворный ихний, да?
Та покачала головой. Угу, прямо так тебе и поверили! Десять весен в бегах, ни любви, ни ласки мужской, а годы-то самые те… И тут такой красавец, да еще и на сгинувшего жениха похожий. Как не взыграть ретивому? Афелеана и та, будь помоложе, без зазрения совести прямо тут бы для него юбку-то задрала, истосковавшись по сладкому.
— Смерть мне через него будет, вот что… — тихо проговорила Танрэй и сжала бледные губы.
— И он тоже знает, — шепнула Эфимелора, потупившись в пол.
— Бежать надобно! — не переспрашивая, спохватилась Афелеана и всплеснула полными руками. — Сбирайтесь, бабоньки!
Эфимелора лишь глазами на окно указала, а там — очертания человеческой фигуры, и на голове — шлем городского стражника…
* * *Одного за другим выводил Паском учеников из транса. «Якоря» исправно служили своему хозяину, оповещая об окончании миссий.
Удивленные, возбужденные, с горящими глазами, юноши и девушки бросились к кулаптру, едва придя в себя: