— Не думаю. То, что мы видели, походило на цепную реакцию. А она могла произойти только там, где было больше всего натыкано оружия распада и реакторов — в наших странах…
— Все равно мне не верится… — пробормотал Фирэ.
— Мне тоже.
Юноша немного успокоился. Похоже, Учитель уверен в целости и сохранности столицы Тепманоры, а его уверенность дорогого стоит.
Этой ночью была их с Тиамарто очередь караулить спящих, но на место Тиамарто вдруг ни с того ни с сего вызвался Паорэс. Фирэ давно заметил, что отцу Саэти хочется о чем-то переговорить с ним, но тот никак не соберется духом.
— Тогда во второй половине ночи сменишь одного из нас, — сказал Фирэ кулаптру Тиамарто, и тот, кивнув, ушел спать.
— Хочу вот гайну свою перековать заодно, — сказал орэ-мастер, подводя животное к дозорному костру. — А то она уже хромать начала…
Фирэ кивнул. Под звонкий стук молотка он думал о том, что вот-вот гайны начнут падать от голода одна за другой: прихваченный с собой запас корма для них подходил к концу. И тогда идти придется пешком…
— Я вот чего узнать хотел, — закончив с подковами и отведя гайну к общей коновязи, Паорэс подсел греть руки над пламенем. — Судя по тому, что болтают в отряде, многие откололись и ушли с нами из-за выходки Ала… ну, из-за той истории со струсившим парнем…
— Мальчишкой едва ли шестнадцати лет, к тому же гражданским, — дополнил Фирэ.
— Ну мальчишкой так мальчишкой. Ты, к слову, в шестнадцать уже служил…
— …не по своей воле, господин Паорэс!
— …и от врагов не бегал…
— …некуда было бежать.
— Впрочем, я не о том. Не могу взять в толк, отчего это гвардейцев так задел его поступок. Сейчас военное время со своими пусть жестокими, но законами. Если дать поблажку — так ведь все побегут, у кого храбрости маловато и с доблестью нелады. А таких — большинство. Может ты, человек служивый, мне объяснишь? — придерживая капюшон, отец Саэти искоса взглянул на собеседника.
Фирэ вздохнул. Как тут объяснишь? Ну да, Ал хотел предотвратить массовое бегство с поля боя, продемонстрировав, что произойдет с дезертиром. Но…
— Но это поступок малодушного командира, — глядя на темный и рыхлый снег под ногами, ответил юноша. — Это последний аргумент слабого вожака в разобщенной стае — прибегнуть к убийству, чтобы удержать всех в страхе. Это и есть первый шаг в пропасть…
— И как же тогда должен был поступить атме Ал?
— Атме Алу нужно было брать чем-то другим, нежели меч. И не тогда, когда уже напали, а гораздо раньше. Хороший вожак отличается от плохого только тем, что способен не за страх, не за веру или идеологию, а за совесть воодушевить подчиненного… Ал предал свой дух, и теперь обратного пути у него не будет: ему придется все время культивировать страх, начинять свое правление идеологией, выдумать что-то вроде религии, которая заставит подчиниться стаю, превращая ее в стадо, а потом и вовсе в отару… Вот потому и ушли гвардейцы с атме Учителем, господин Паорэс. Да и я не остался бы там, даже если бы все остальные стерпели. Ушел бы один.
— Вон ты какой… — задумчиво покачал головой орэ-мастер.
— Какой?
— Мысли у тебя не как у девятнадцатилетнего.
— Когда мне было пять, — улыбнулся юноша, — мне говорили, что у меня мысли не пятилетнего. Десять — не десятилетнего. История продолжается…
Странный звук, напоминающий визг и звон работающих вдалеке винтов летательной машины, включился вдруг в голове. Насторожился и Паорэс:
— Это у меня в голове пищит или на самом деле?
Фирэ не смог определить сразу и не сообразил, приметой чего может являться этот сигнал. Если бы даже он и не лишился почти полностью своих ментальных способностей, то все равно ничего не успел бы сделать.
Их с Паорэсом будто парализовало. Они могли видеть и слышать, но онемели, не в состоянии даже пошевелить пальцем. Поднять тревогу они попросту не смогли, и спящий отряд из сорока с небольшим человек враги застали врасплох.
Стрельба, лязг стали, гвалт рукопашной — всё слилось вдруг в одно.
Над парализованными склонился какой-то мужик в меховой шапке, ори, с черной бородой по грудь:
— И эти тоже сгодятся!
Больше Фирэ не видел и не слышал ничего.
* * *Как и все остальные малыши в повозке, Коорэ проснулся ни свет, ни заря. Постанывая от вечного недосыпа и головной боли, уже ставшей привычной, Танрэй подтянула его к себе. Ребенок в нетерпении зачмокал губами. Мать завозилась, высвобождая каменную грудь, ноющую до зуда от переполнившего ее за ночь молока. Не удержавшись, Танрэй с умилением поцеловала сына в нос, так смешно он тянулся к источнику неземного наслаждения.