Танрэй, сдерживая рыдания, посмотрела на Паскома. Старый, теперь и в самом деле старый кулаптр совсем сдал, высох, согнулся. Кажется, сегодня он еще дряхлее себя вчерашнего, а глаза в черных впадинах глазниц, некогда такие яркие, с хитринкой и слегка раскосые, теперь уж не глаза — так, бельма. Ничего он не говорит и неизвестно, слушает ли, слышит ли? На изможденном лице — полное равнодушие.
Ал отпустил Ишвара и нахмурился:
— Видно, двум вожакам в одной стае не ужиться, — промолвил он в заключение.
Танрэй передернулась. Он слово в слово повторил фразу из недавнего сна, сказанную другим — тихим и высоким — голосом.
— Неужели ты думаешь, что Сетен сделал это нарочно? — заставляя обернуться всех мужчин вокруг, возмущенно спросила она.
— Конечно же, нет! — иронично поглядывая на нее с высоты своего роста, ответил муж. — Семьдесят самых бравых воинов нашей общины он увел «в дозор» не нарочно. Он даже не догадывался, что из-за этого мы окажемся почти без защиты. Случайно прихватил запасы корма для уведенных вместе с бравыми воинами гайн. Он же в дозор собирался, а в дозоре у гайн всегда разыгрывается такой аппетит, что они съедают многомесячную норму. В самом деле, я располагаю всеми фактами, чтобы считать: он — не нарочно.
Устало шаркая ногами, Паском отошел в сторону и сел у шатра на какое-то полено.
Танрэй было до слез неловко стоять вот так перед мужем и выслушивать, как ее выставляют наивной дурочкой. Всё не сходилось, всё было лишено логики. Если бы Сетен не сказал ей тогда тех слов, которые заставили ее воспрянуть и оправдать свое имя[29], она бы еще могла поверить, что он поступил назло им всем. Но ведь он сказал! Эти слова она слышала и теперь, они врезались в память, как врезаются буквы в гранитные стелы.
Женщина закрыла глаза и, стараясь не слушать язвительных издевок Ала, представила себе, как вот сейчас возьмет, бросит всё и всех, подбежит к коновязи, оседлает самого резвого жеребчика и понесется вслед отчаянным ребятам во главе с Сетеном. Отыщет их следы, будет гнаться по ним, пока не увидит отряд, закричит экономисту, чтобы они подождали ее. Тессетен услышит, остановится и…
— Займись лучше своими делами, — вернул ее на землю шепот мужа, который, нависнув над нею, внушительно хмурил бровь. — Мы как-нибудь без тебя разберемся. Учитель, что с вами?!
Все тут же вскинулись и повернули головы в сторону Паскома, который внезапно, свернувшись калачом, повалился набок.
Неподвижного, словно большая кукла, кулаптра перенесли на крытую повозку, чтобы сразу после еды и сборов отбыть в дорогу.
— Тиамарто, Тиамарто позовите! А, проклятие, зимы и вьюги! — выругался Ал, поддерживавший Учителя под голову. — Он же сбежал вместе с этой шайкой… Найдите кулаптра, скорее!
— Не надо никого, — прохрипел Паском. — Не поможет, да мне и без него уже лучше.
Но Танрэй все равно бросилась за подмогой и быстр привела целителя.
— Когда тебе пятьсот лет, — улыбаясь бледными губами, признал Учитель, — было бы странно, если бы что-то такое не происходило…
Ал вздохнул с облегчением:
— Как же вы меня напугали…
— Ничего, привыкай. Я живу долго, но я не собирался жить вечно. Девочка, где ты? — старый кулаптр чуть повернулся направо и, найдя среди толпившихся у повозки соотечественников заплаканное лицо Танрэй. Обрадовано поманил ее к себе.
Она вложила руку в его холодную ладонь.
— Принеси что-нибудь поесть, хорошо? — попросил он. — И пора бы нам уже трогаться. Мы должны наверстать то, что упустили вчера.
Она предпочла бы не вспоминать это «вчера» и до сих пор звучащую в ушах циничную фразу мужа над трупом парнишки, что соскользнул с лезвия его меча: «Кто еще хочет покинуть поле боя прямо сейчас? Так бросайте оружие, как это сделал он, бросайте!»
С обостренным чувством жалости и сентиментальности, соотносясь с образом своего маленького сына, Танрэй теперь едва ли не во всех людях видела таких же беззащитных детей, как Коорэ, просто выросших. И когда Ал совершил злодеяние, ей на мгновение почудилось, что вот так же. Не моргнув глазом, он способен убить и собственного ребенка.
Другие же перенесли это невозмутимо, словно оправдали убийство, и последовали за Алом дальше. Только те семьдесят, как потом оказалось, не пожелали стерпеть его произвол. Она даже не помнила, предали тело убитого сожжению вместе с жертвами боя, дурнота охватила ее в те мгновения, вытеснив страшное воспоминание.