— Смотри-ка, ну прямо ори и аринорцы! — любуясь очередной потасовкой, восхитилась Ормона. — Просто вылитые, только у этих еще из пасти воняет…
Потом заметили, что за Ормоной стал ходить один из дикарей, Ишвар. Он первым постиг искусство улыбки «как у белых» и попытался даже освоить трудный язык ори. Тессетен подсмеивался над женой, называя Ишвара ее новым поклонником и обожателем, ее же это поначалу злило, а потом она стала использовать дикаря в качестве слуги. Принеси-подай — так она переназвала его, и он беспрекословно слушался ее приказов.
В племени кхаркхи — так называли свой род аборигены — была странная мода на короткие ноги. Красивым считался тот, у кого короче и кривее нижние конечности. Конечно, если кривизна не была следствием заболевания и не мешала ему передвигаться с обезьяньей ловкостью. Кхаркхи надевали на себя одежду, еще сильнее укорачивающую нижнюю часть тела, желая выделить то, что приезжим казалось безобразием. Здесь было жарко, можно было бы ходить и вовсе без одежды, но кхаркхи были уже не совсем дикими, а кроме того одежда немного защищала их от насекомых.
По меркам сородичей, Ишвар был уродлив, как и чужестранцы. В глазах ори он был коротконог, в глазах кхаркхи — чересчур долговяз, а когда начал подражать улыбкам ори, то и совсем настроил против себя всех аборигенов, его едва не выгнали из племени, но потом пожалели. Он был толковым парнем, а это ценили даже дикари. Как ни плохо он говорил на ори, но в отличие от остальных кхаркхи его глотка оказалась более приспособленной выговаривать сложнейшие трифтонги древнего языка, доставшегося жителям Оритана и Ариноры от предков-аллийцев. Ишвар мог даже объясняться на ори, хотя понимали его только Ормона и Тессетен, сами же ради смеха и обучавшие его говорить.
* * *Поначалу в джунглях приезжих подстерегали жуткие хищники. Они были крупнее человека, весили в два-три раза больше, их нападение ломало жертву, словно глиняного кукленка, а клыки и когти их рвали плоть, нанося смертельные раны. За год, проведенный на Рэйсатру, от хищников пострадали два инженера-ори, один из которых скончался от увечий, а второй остался калекой.
Останки убитого нашли после первого же полнолуния. Мужчины не хотели, чтобы это увидела Ормона, однако она почуяла неладное и пришла на место гибели.
— Полосатая бестия, — сказал пилот Зейтори, хмуро глядя на изуродованного до неузнаваемости мертвеца. — Так их называют аборигены. Жуткая тварь…
Ормона поджала губы и присела возле того, кто еще вчера смеялся вместе с ними у костра. Она положила ладонь ему на грудь, но не смогла поймать последних всполохов уходящего «куарт»: смерть наступила давно и была ужасной. Тогда она переместила руку выше, на холодный лоб покойника, и там, чуть выше переносицы, смогла снять последнюю весть из жизни ушедшего.
Полосатая тварь прыгнула подло, исподтишка. Она не была голодной — ей просто нравилось убивать. И убила его она не сразу.
— Что ж, ты начал первым, — прошипел покровитель внутри Ормоны, наваждением которого она всегда закрывалась в минуты опасности. — Теперь мой ход, тварь из джунглей. И не думаю, что тебе это будет по нраву!
— Ты что-то говоришь? — наклонился к ней Тессетен.
Тогда Ормона сказала, что она разберется с этой напастью, и стала пропадать в джунглях. Сетен пытался ее удержать и страшно злился, когда она, перехитрив его, сбегала. Но нападения полосатых тварей и в самом деле почти прекратились. Однако все эти походы Ормоны стоили Тессетену многих седых волос — он даже не представлял, каким образом она выполняет свое обещание.
Молодые парни-гвардейцы обнаружили, что много восточнее будущего города, на равнинной территории континента, водятся удивительные копытные, каких отродясь не видали на Оритане. У этих животных была гладкая рыжеватая шерсть, волосатые шея и хвост, а костные наросты на ногах не раздваивались, как у туров, а были цельными. И выглядело это гораздо красивее, да и бегали они много быстрее неповоротливых быков. Гайны — что означало «тонконогие» — издавали визжаще-булькающие звуки, предупреждая друг друга о приближении врага, и ори долго не могли изловить их. Но однажды гвардейцам повезло: в их руках оказался молодой жеребчик с бешеными глазами. Он фыркал и раздувал ноздри, противясь попыткам приручения. К нему нельзя было и подойти: он тотчас поворачивался крупом и пробовал лягнуть смельчака задними копытами. В конце концов это представление военным надоело. Один из гвардейцев запрыгнул к нему на спину, чудом удержался, пока гайна скакала и бесновалась, и довел ее до того, что в какое-то мгновение в голове у животного что-то переключилось. Оно прекратило метаться и пошло той спокойной рысью, какой привыкло бегать на воле в своем табуне — так, словно на спине у него и в помине не было никакого наездника.