Погасив свет, Фирэ собрался возвратиться в дом, как вдруг гравий дорожки заскрипел, и из темноты вынырнул силуэт Тиамарто.
— Что это у вас так темно тут? — слегка гнусавя, спросил кулаптр, отнял руку с платком от носа и взбежал по ступенькам к Фирэ, на крыльцо.
В этих краях его стала донимать сенная лихорадка. С началом лета бедняга начал неудержимо страдать от головных болей и насморка, греша на цветущие деревья с белыми стволами, которых здесь было невероятно много и которые в такое время сверху донизу покрывались похожими на гусениц сережками. При этом все лекарства от напасти вызывали у него только еще худший приступ чихания. А затем белоствольные деревья теряли серьги, но лихорадка Тиамарто и не думала проходить, а только усиливалась. Казалось, все, что здесь цвело, старалось извести чужака. Гиблые места для южанина. Всем ори было здесь нелегко, но больше всех отчего-то досталось кулаптру.
— Она попросила. Плохо ей, — тихо ответил Фирэ.
Тиамарто сочувственно покачал головой. Его уже и не вызывали, но он всегда являлся сам — хотя бы для того, чтобы навеять умирающей спокойный и глубокий сон. Почему-то в отношении себя он нисколько не думал о риске заразиться.
Вдвоем они вошли в спальню Фьел-Лоэры, но ни Учителя, ни ее там не застали.
Целители переглянулись и пошли в гостиную. Четко выделяясь черным силуэтом на фоне окна, с женой на руках в эркере стоял Тессетен и молча смотрел в небо. Фьел-Лоэра что-то тихо ему говорила, и он кивал. Тонюсенькая, едва ли не прозрачная рука больной свешивалась вдоль его тела, покачиваясь, словно кукольная, при каждом движении Учителя. Высокий и крепкий, он казался по сравнению с нею громадным, как статуя Тассатио у Ведомства в погибшей столице Оритана.
Тиамарто поманил Фирэ за собой:
— Пусть. Им надо напоследок побыть вдвоем. Пчхи! Я вот что хотел спросить: атме в самом деле намерен лететь в горы Виэлоро?
— Да, он что-то такое мне говорил.
— Когда?
— Не в ближайшее время. Он хочет сначала устроить тут все по-своему.
Тиамарто подошел к умывальнику и побрызгал водой в лицо. После таких манипуляций ему всегда становилось легче — во всяком случае, чихать он переставал.
— Ты хотел бы вернуться? — вдруг спросил он юношу.
— Куда?
— К остальным, к нашим?
— К оставшимся с Паскомом и Алом?
— Да.
— Не знаю. Иногда меня что-то тянет туда, особенно в полудреме…
Тиамарто испытующе смотрел на него темными в приглушенном свете глазами.
— Но встретиться снова с Алом я бы не хотел…
— Но он же наш Учитель. Его ведь неспроста зовут так — сам советник Паском нарек его этим именем!
Фирэ помнил, что Тиамарто и прежде не испытывал к тому Алу, которого сам он Алом не считал, никакой неприязни. Вообще сложно было представить Тиамарто с кем-то враждующим.
— Я не хотел бы снова увидеть этого человека, — жестко повторил юноша, не отводя взгляда от глаз коллеги, при свете дня серо-зеленых, а сейчас почти черных. — Ни при каких обстоятельствах. Я не хочу сказать, что мне хорошо здесь, но там мне было бы еще хуже.
— А Коорэ?
Вот ради чего затеял этот разговор Тиамарто… Кулаптр знал, как должно тянуть одну частичку некогда цельного «куарт» к другой. Однажды он уже сказал, что Учителя рано или поздно наверняка потянет обратно и что этого не избежать.
— Нет, Тиамарто. Волею своей я не пожелаю возвращения к прошлому. А мечты — то лишь мечты слабого сердца. Они должны подчиняться воле рассудка.
Тут дверь раскрылась, и с безжизненной Фьел-Лоэрой на руках из гостиной к ним вышел Тессетен. Лицо его было мрачным, но того горя и смятения, как после гибели Ормоны, не было в нем — и не только оттого, что все, в том числе она сама, давно привыкли к мысли о скорой ее смерти.
— Нужна капсула, — тихо сказал Сетен, меж тем не отдавая мертвую жену ни одному из кулаптров. — И пусть придет кто-то из местных, кто хорошо знал ее, — и добавил, поясняя: — Женщина. Лучше не одна.