«, — брюзгливо проворчал голос внутри, — »
— Что ты хочешь найти в этом храме, Сетен?
— Кронрэй не очень-то рвется пообщаться со мной — вот я и зашел сюда посмотреть, что было у него на душе, когда он строил этот храм.
— И я его понимаю, — отрезала она с удивительной для нее резкостью. — С тобой вряд ли захочет пообщаться кто-то, кроме меня. Уж слишком хорошо все помнят, как ты предательски ушел тогда и увел с собой едва ли не сотню дееспособных мужчин общины! Зачем вы здесь, Сетен? Откуда вы?
— Почему же ты не подойдешь, прекраснейшая?
Она пропустила его вопрос мимо ушей и с настойчивостью повторила:
— Так что же?
— У наших картографов тот полуостров, откуда нас несут проклятые силы, изображался в виде ножки карлика, баламутящего Серединное море. Мне очень нравится то место, мне хотелось бы там родиться и жить… когда-нибудь, в другой раз. Только я уже и не вспомню, как звался он. Память, знаешь ли, подводит на старости лет…
Танрэй вгляделась в него и рассмеялась:
— Ты себе льстишь. Судя по тому, как вы играете в жизнь, старость вам, мужчинам, не грозит никогда. Даже в пятьдесят.
— А почему ты меня не спросишь о чем-нибудь другом? О том, например, что с нами произошло за эти годы? Где твое женское любопытство, сестренка?
Желания врать ей у него не было никакого. Вместо этого Тессетену вдруг невыносимо захотелось заставить Танрэй еще раз улыбнуться, по-настоящему улыбнуться, не в насмешку над ним, однако жена Ала не поддавалась. Внешне она осталась все той же девчонкой, что и десяток лет назад, но в сознании годы взяли свое. И правительница продолжала говорить о том, что не давало ей покоя:
— Там же, где ночь и семьдесят три воина, уведенные тобой.
— А-а-а… Всё то же… обида, огорчение… Жаль. Я думал, мы сможем найти с тобой общий язык и нам будет о чем поболтать после стольких лет разлуки… Не перебирая проступки друг друга, словно на заседании суда.
Он повернулся и направился к ступеням.
— Сетен! Постой! Нам в самом деле нужно поговорить с тобой, но конечно же — не здесь!
Танрэй поднялась с перилец и, обойдя бассейн по периметру, нагнала его:
— Сегодня вечером, в Тизском дворце, на моей половине.
— И где там «твоя половина»? — насмешливо переспросил Тессетен. — Дворец большой…
— Тебя проводят.
Она искала его взгляд.
— Я пошутил. Я найду тебя в любом месте нашего дряхлого синего шарика, сестренка. Не нужно никому меня провожать.
Тогда она шепнула:
— Смотри! Сейчас это произойдет!
И он невольно взял ее за руку, и Танрэй слегка подалась к нему, на самом честном из существующих языков выказывая свои истинные чувства, и все вдруг изменилось в храме.
Ослепительный поток ударил сверху, из-под крыши, ниспадая в бассейн. Вода озарилась, золотой столб распался на тринадцать лепестков лотоса, покачивающихся на стенах зала. А внутри солнечной колонны порхали тысячи лучезарных мотыльков, созданных посредством игры теней и света.
— Видишь? Это в память об Учителе, — все так же шептала Танрэй, чуть привставая на цыпочках, чтобы быть ближе к его уху.
Ощущая ее так непривычно близко, что слышно было сбивчивое дыхание и стук сердца, Сетен едва заметно провел большим пальцем по спрятанной в его ладони маленькой и горячей кисти собеседницы. Она отстранилась, замерла, румянец бросился ей в лицо, с которого куда-то с давних пор и навсегда пропали все ее озорные конопушки, а в уголках глаз появилось несколько едва заметных морщинок. Нет, он почувствовал бы чужую женщину, будь это самозванка. Разве смог бы кто-то повторить этот зов попутчицы, которому теперь совершенно уже не хотелось противиться?!
— Уже теплее, — пробормотал он в ответ на издевательский смешок, слышный только ему.
— Что? — переспросила Танрэй, но вместо ответа он просто поцеловал ее запястье, а она, едва переведя от смущения дух, заговорила еще живее: — Я говорю, что вот это случается каждый год, в день, предшествующий Восходу Саэто.
— Ты странная женщина, — провожая взглядом гаснущее в бассейне наваждение, вымолвил тот. — Любая на твоем месте первым делом назвала бы другой праздник — ведь завтра твоему сыну исполнится одиннадцать лет.