Нежно коснулась пальцами подушки рядом.
— Ал… Ты уже не вернешься назад… Прости, моя любовь, я владею твоим сердцем, но пока оно живо, мне не пробиться к твоему разуму, а я хочу, чтобы оно было живо… И оно это чувствует, поэтому мы вместе. Оно справляется не хуже тебя, меня, атмереро и… Мне нельзя позволить тебе вспомнить мою боль — ту, полтысячелетия назад, моя любовь, когда ты пошел наперекор мироустройству и когда мироустройство покарало в ответ всех нас — тебя, меня и всех наших учеников, все тринадцать «куарт»… Это была твоя прихоть — и тогда родилась я. С первой же вспышкой ледяного страха Танрэй перед смертью родилась я и с тех пор набирала силу, отрезая по кусочку вашу память в каждой следующей жизни… Коорэ не должен вернуть тебе твою память, мою боль. Коорэ останется жить в этом воплощении — здесь или на Оритане. Прости, моя любовь, прости, но будет так…
Жгучие слезы проедали шелк наволочки. Плача и комкая ладонями подушку, женщина тягостно заснула.
* * *Утро началось с сюрприза. Габ-шостер уже убрался из ее дома, и, услышав звонок в дверь, Ормона спросонья решила, что это он что-то забыл и пришел забрать.
— Идиот, — пробормотала она, — среди бела дня…
Ей было еще хуже, чем вчера, и припухшие после проведенной в слезах ночи и растрескавшиеся губы были не самым жутким по сравнению с ее ощущениями. На ватных ногах, борясь с дурнотой, женщина спустилась вниз, чтобы открыть дверь горе-любовнику.
На пороге стояла Танрэй.
— Ты сможешь потренировать меня еще?
Ормона взглянула на часы. Ненормальная квочка нарочно встала ни свет, ни заря, чтобы потом еще успеть на свои уроки.
— Живая? — впуская ее в дом и закрывая за нею дверь, насмешливо спросила хозяйка.
Танрэй тоже приволакивала ноги — сегодня у них это было совместной хворью, — но улыбалась. Что ж, у толстухи, по крайней мере, есть мозги и сила воли, что уже радует: у Ала не настолько дурной вкус, как иногда кажется.
— Завтракать будешь?
— Нет, спасибо!
— Я тоже, — с отвращением представив себе нечто жирное и жареное в тарелке и оттого сглотнув комок тошноты, отозвалась Ормона.
— Можно простой воды?
Та молча поставила перед гостьей наполненный стакан.
— Зачем тебе верховая езда, Танрэй?
— Я хочу поехать с вами в горы Виэлоро.
— Тогда тебе надо взять уроки альпинизма. У твоего мужа, — хмыкнула Ормона: падение Ала со Скалы Отчаянных было в их семье притчей во языцех.
— Это я умею лучше него.
— Вот как? Не знала. Но гайна в горах не помощник.
Танрэй вздохнула и опустила глаза:
— Такое путешествие требует физической силы, а верховая езда — лучшая тренировка.
— Странный вывод, — Ормона тоже отпила немного воды.
— Мне кажется, с Виэлоро нужно продолжать, Ормона! Я видела сон, видела долину, видела путь к пещере, а в ней — странное устройство. Этот сон просто не дает мне с тех пор покоя!
Ормона промолчала, но в груди глухой тревогой нарастали воспоминания о точно таком же сне, преследовавшем ее саму.
— Ал расспрашивал меня о каком-то Немом, — на всякий случай решив переменить тему, сказала она. — Кто это такой? Сколько здесь живу, не знаю о таком…
Глаза Танрэй стали очень большими:
— Как не знаешь? Он здесь давно. Иногда приходит к нам…
— Как выглядит, что говорит? Ах, да, он же немой…
— Выглядит? Неплохо выглядит. Он не ори, но и не аринорец. Что-то среднее: темно-русый, глаза серые с карими крапинками, волосы длинные, как у твоего мужа, но он чаще всего их забирает в хвост… Приятной наружности, симпатичный. Пониже Ала — примерно одного роста с Сетеном, но тоньше него… немного.
Ормона прикидывала, кому из знакомых могут принадлежать такие приметы, и не могла припомнить никого даже отдаленно подходящего по описанию. Может быть, кто-то из гвардейцев, они для нее все на одно лицо — мундиры и мундиры… Тем более, Ал говорил, что этот незнакомец учил Танрэй обращению с мечом. Может, и впрямь кто-то из гвардейцев?
— Да! И еще! Он очень старомодно одет! — вспомнила та. — Одежда новая, даже не поношенная, а сшита на старый манер, даже не знаю, каких времен!
— Даже так… — Ормона поджала губы. — Чудн как-то… Но ты в следующий раз уж познакомь с ним меня или Ала. Очень любопытно, что же это за инкогнито такой…
— Хорошо, — засияла улыбкой Танрэй.
— Ну и чего расселась? Вставай и бегом к коновязи!
* * *Вскоре обе они привыкли к этим встречам и даже друг к дружке. Через полтора месяца от лишнего жирка в теле Танрэй не осталось и воспоминаний, и фигура ее обрела идеальную форму, какой она была в восемнадцать лет.