— Хочу опять предложить вам переезд на Рэйсатру, отец, — сказал он. — Крепко подумайте.
Старик покачал седой головой:
— Я поехал бы с тобой, Сетен, но мать совсем плоха. Ей не выдержать дороги… Хочешь увидеть ее? Она недавно тебя вспоминала, хотя вспоминать что-то ей все труднее и труднее. Ты все время кажешься ей мальчишкой, каким был перед отъездом в интернат…
— Так всё плохо?
— Да… плохо… Когда кулаптры занимались в Эйсетти своими прямыми обязанностями, а не войной, они говорили, что ей осталось немного. Не знаю, что они имели в виду, но с тех пор она протянула уж больше трех лет… Иногда думаю — скорей бы уж отмучилась… Время от времени она приходит в себя, спрашивает, нет ли от тебя известий, интересуется, как твоя жена. Словом, когда сознание прочищается, она что-то соображает… Но длится это недолго, потом опять наступает помрачение… Это все от плохих сосудов, как говорили кулаптры… ее мать закончила тем же…
Они поднялись к спальне матери. Договорив, отец пустил Сетена вперед.
От былой красы южанки не осталось и следа. Тессетен вообще не узнал бы в этой изможденной старухе свою мать, увидь он ее в другом месте. В точности как и приятель-Ал на Ариноре, Сетен появился на свет у своих родителей поздно, только в отличие от Ала ни сестер, ни братьев у него не было. Но мама всегда, до последнего, выглядела очень молодо, и красота ее не иссякала. Что же сотворила с нею эта проклятая многолетняя хворь, с которой не смог справиться даже Паском, не раз пытавшийся поставить бедную на ноги!
Она спала. На столе возле кровати стояла беломраморная фигурка танцовщицы, и Тессетен удивленно обернулся.
— Да, да… С недавних пор она полюбила ее и заставила принести из чулана.
Сетен ощутил горечь, но улыбнулся в ответ:
— Как же она негодовала когда-то, узнав в ней себя…
Отец кивнул:
— А теперь она мечтала бы хоть немного походить на нее, на ту себя… А ты… совсем забросил?..
— О, из камня — да. Нет времени. Но глиной иногда забавляюсь — она помогает собрать мысли, даже если просто мнешь ее бесцельно в руках…
— Не бросай. Пусть хоть что-то тешит душу. Когда вы уезжаете?
— Завтра. Я нарочно пришел так, чтобы у вас не было времени передумать, если согласитесь. Я позову помощников, они все запакуют и быстро перенесут на корабль, а сами мы полетим на орэмашине.
— Нет, прости… Жаль тебя разочаровывать, но мы уж как-нибудь тут… А тетка Ормоны что же — поедет? Жива она?
— Я не нашел ее. Соседи говорят, что она куда-то уехала, но не знают куда… А еще у многих ори в Эйсетти сыновья на войне, и они отказываются ехать, хотят дождаться мальчишек на Оритане.
Старик покачал головой и присел на скамью у входа:
— Всё перевернулось… К сыну покойного Корэя заходил?
— Да. Мы были у них с Паскомом. Учи… советник хотел забрать отсюда их, а главное Фирэ — это брат одного нашего гвардейца, но господин Кронодан и его жена в один голос отказались: мальчик сейчас служит где-то на Полуострове Крушения близ Рэйодэна.
— Сколько ж ему, если служит?
— Не уточнял. Семнадцать, восемнадцать… Молодой, в общем.
— Молодой…
Тут больная зашевелилась, выходя из сна. Сетен сбросил плащ на пол и встал у изголовья на колени, чтобы видеть ее лицо вблизи. Непонятная судорога прокатилась у него от подбородка ко лбу — в точности как там, на корабле, когда он был рядом с истинной попутчицей и чувствовал себя как после волшебного сна о мече — сказочно богатым и не по-земному счастливым…
Старуха раскрыла ввалившиеся глаза и уставилась на него. Запавшие синеватые губы ее растворились, и она хрипло каркнула:
— Кто вы?!
— Это Сетен, сын наш, — обреченно махнув рукой, подсказал отец.
Она недоверчиво вперилась в лицо гостя:
— Сетен?!
— Да, мам, — ответил Тессетен.
Услышав его голос, нисколько не изменившийся за много лет, старуха чуть-чуть успокоилась:
— Ты, видно, снишься мне теперь. Я всегда мечтала, чтобы ты был таким, и потому ты мне таким и снишься… Я, мой мальчик, в плену у этого тела, если его можно назвать телом.
Речь ее становилась все более внятной и последовательной, а болезнь будто бы попятилась, и вот уже черты прежней красавицы проступили на бледном лице, только волосы по-прежнему седы да голос надтреснутый, старушечий…