— Какой гвардеец?
— Да здесь где-то ходит, — вмешалась Танрэй. — Из отряда Дрэяна. Противный такой габ-шостер…
— Плохо, что они считают рану волка доказательством его вины: как будто Мэхах отбивался и чем-то пропорол ему бок, — продолжал рассказывать Ал.
— Чепуха, у Ната огнестрельная рана.
— Я знаю, но им ничего нельзя доказать. Свидетельство гвардейца они считают исчерпывающей уликой против Натаути.
Тессетен слегка толкнул локтем готовую разрыдаться Танрэй, да и волк взглянул на нее неодобрительно, будто тоже не хотел, чтобы она показала слабость досужим зевакам.
— Ну-ка, прекрати, сестренка!
— Ладно тебе прежде времени, Танрэй! — Ал одной рукой обнял жену, другой за шиворот притянул к ноге Ната. — Сейчас разберемся.
Сетен потянулся и широко зевнул.
— А ну вас к проклятым силам! Так и передайте этим идиотам: кто тронет волка — размажу о скалы. Всё. Я пошел спать. Нат, идем со мной — подальше от всех этих меченых душевными болезнями.
Зверь высвободился из рук хозяина и шагнул к экономисту. Танрэй тоже кинулась к нему:
— Сетен! Пожалуйста! Не уходи, идем с нами!
— Пропадет она тут со своим солнечным сердцем, — вздохнул Тессетен, обращаясь к Нату. — Что ж, пошли, беспокойные вы мои.
На помосте лежал труп, а кругом дежурили гвардейцы. При виде Ала, Танрэй и Сетена один из офицеров попятился и отошел подальше. Конечно, им оказался Дрэян.
Труп был накрыт холстиной, но вездесущие мухи кружились над ним в предвкушении поживы. В здешней жаре разложение происходило быстро, и мертвец уже источал тошнотворный запах пропастины.
При виде волка жители города в панике отшатывались, но Нат шествовал с неподражаемым достоинством, словно не замечая, что все эти глупцы теперь его боятся, а еще вчера запросто позволяли играть с ним своим детям.
Танрэй стискивала руки мужа и его друга, боясь перепадов настроения, так свойственных Тессетену. Вдруг передумает и уйдет домой?
Их встретил управляющий, гневно взглянул на пса и отбросил холст.
При виде мертвеца Танрэй закусила губу и замерла с остановившимся от ужаса взглядом. Сетен тут же охватил ее за плечи, принудил отвернуться, толкнул в объятия Ала, под его опеку, а сам подошел к убитому.
— Волк не должен разгуливать где придется! — провозгласил городской управляющий. — Вот откуда у него эта рана на боку? А вот откуда: дикарь отбивался до последнего! В Эйсетти все было иначе, а в джунглях пес одичал, стал охотником…
«Оу, теперь я знаю, что произошло в джунглях с моей женой, — где-то на задворках сознания подумалось Сетену. — Она одичала».
А управляющий разливался желтопузой иволгой:
— Ваш волк уже стар, ему хочется свежей крови и мяса, а гоняться за оленями тяжело.
«Побегал бы ты с ним наперегонки, краснобай»…
— Скоро он начнет нападать и на нас — на ори, на наших детей! Вы по-прежнему будете тогда усмехаться, атме Тессетен? Почему вы молчите?
— Если ты хоть на минуту заткнешься, я, быть может, что-нибудь и скажу, — ответил тот, осматривая труп.
Управляющий, к удовольствию большинства, умолк. Все считали лидером города только Тессетена и всем не терпелось услышать, что скажет он.
— На первый взгляд… На первый взгляд, на раны от клыков зверя это похоже очень мало. Я в кулпатрии не сильно горазд, но очень уж странные отметины. Зверь уж рвет так рвет, треплет так треплет, а здесь будто вспарывали на протяжении какого-то времени чем-то острым. Иногда у мясников так рвется мясо, если его неудачно насадили на крюк. Вот как раз подъехал господин Паском. Кулаптр, а не взглянете ли с профессиональной точки зрения?
— Попахивает сговором! — вдруг громко, с вызовом, произнес один из гвардейцев.
Все оглянулись на голос. Даже командир, Дрэян, вскинул бровь от удивления.
— Господин Саткрон, как я понимаю? — вкрадчиво заговорил Ал, не сводя глаз с бывшего габ-шостера, некогда явившегося донимать их с Танрэй в дом Сетена и Ормоны. — Что дает вам право так говорить?
Саткрон выступил вперед и резко бросил:
— Вы там, во власти, все покрываете друг друга, даже взбесившегося пса, если он чей-то из ваших. А на Оритане по закону взбесившуюся бестию приговаривают к немедленной эвтаназии, и неважно, кому она принадлежит. Вы заигрались в богов! — капризно вывернутые губы его перекосило презрением.