В мыслях о том, как сообщить помощнику об отказе, Диусоэро добрел до казарм, где в санитарном блоке располагались комнаты офицеров-кулаптров. В свои восемнадцать Фирэ уже заслуженно носил звание офицера, и только Диусоэро знал, что тот совершенно не дорожит своим статусом.
Еще не успев войти внутрь, бывалый кулаптр почувствовал привкус разлившейся вокруг давящей тревоги. Но сирены молчали — значит, дело было в чем-то другом.
Фирэ сидел на своей койке. Очень ровно, словно проглотил шест, и уставившись в одну точку. И — самое главное! — Диусоэро в первую очередь заметил, что внутренне помощник совершенно пуст. Атмереро юноши не изливала свет из глубин его существа, не переливалась светлыми красками радужного спектра, как прежде. Она вообще себя не проявляла. Так бывает у тех, кто уже умер. Но Фирэ дышал, и одной рукой сжимал какую-то бумагу, а вторая, раненная осколком, висела в повязке.
Старший кулаптр вытащил из его судорожных пальцев конверт с вензелем военного блока Ведомства, но внутри не было ничего. Он огляделся в поисках содержимого, и его осенило заглянуть под койку. Так и есть: само письмо улетело к стене.
«С прискорбием»… «уведомление»… «сего года»… «под обстрелом»… — замельтешили строчки.
Оторвавшись от чужого послания, Диусоэро в ужасе поднял глаза. У его помощника, у этого будущего, по ожиданиям командной верхушки, гениального целителя, во время налета на Эйсетти вчера погибла вся семья…
Когда много часов спустя Фирэ вернули к жизни, и он, тускло засветившись перед взором кулаптров, обвел взглядом комнату и лица, стало понятно, что он не понимает, чего им от него нужно и почему он сам до сих пор еще жив.
Сьетторо пришлось отпустить мальчишку, и, подписывая увольнительную, он делал это с таким видом, будто тот нарочно подстроил гибель родных, чтобы не мытьем так катаньем добиться своего.
— Я съездил бы с тобой, — сказал Диусоэро апатично поднимавшемуся в орэмашину Фирэ, — но двоих нас не отпустят…
К вечеру Фирэ прилетел в Эйсетти. Мало что понимая, просто на инстинкте перелетной птицы он двинулся к бывшему дому и, не узнав улицу, очнулся.
Улица была той и не той. Вон за тем треснувшим и навалившимся на пригорок сфероидом должен быть зимний сад соседей, а по левую сторону, в точности напротив — его родной дом, всегда лукаво подглядывавший за тем, как Фирэ шагал к нему по дороге. Так было с малолетства — и вот теперь на том месте торчит что-то черное, переломанное, покрытое, как толстой плесенью, бахромою наросшего за сутки грязного инея.
Всюду мелькали волки, натасканные находить людей, но машины стояли пустые, а спасательные команды по очереди заскакивали в дома, чтобы не обморозиться до смерти.
В какой-то момент Фирэ показалось, что он совсем спокоен, что ему все равно. Мало ли умерло в этой войне? Мало ли умрет еще? Ну вот, пришла и их очередь. И уж скорее бы теперь пришла его собственная. Что в том такого? Из чего делать трагедию?
Мусоля в себе эти мысли и не замечая, что они уже начали идти циклом, хороводясь, одни и те же, друг за другом, он точно на ходулях прибрел к тому месту, которое прежде называл зимним садом.
Всё здесь спеклось в единый черный ком с торчащей во все стороны арматурой. Волки по привычке взбегали сюда, метались, скулили и поднимали горестный вой, пока их не отзывали назад.
— Они все были там, когда это случилось… — едва слышно пробормотал за плечом сосед, дом которого уцелел. — И те три семьи… — он, кажется, махнул куда-то рукой.
«И Саэти…» — подумал Фирэ.
Он уже сам увидел, как все было. Еще вчера он чуял, что с попутчицей стряслась беда… Беда… Хватит ли этого слова для того, чтобы обозначить конец жизни? И не только жизни попутчицы, но и его собственной…
Дым, крики боли, ужас… Чего еще он не видел там, в Рэйодэне и на Полуострове? Это все обыденно, почти каждый день в году был отмечен таким моционом. Так почему теперь его сердце стремится в землю и тянет его за собой? Почему он теряет способность дышать? Ведь ему все равно, он привык!
А может, нужно просто пошире открыть глаза, чтобы наконец проснуться? Может, все его нынешнее воплощение — чей-то долгий гипноз? Кто-то внушил ему глупости о катаклизме пятисотлетней давности, о Расколе, о том, что он родится в чужой семье… Вот сейчас он избавится от наваждения, откроет глаза уже по-настоящему и увидит над собой маму, настоящую маму — синеокую красавицу Танрэй. А Учитель, отец, подойдет и скажет: «Это был необходимый этап, мальчик. Жестокий, но полезный. Мы все рано или поздно подвергаемся этой проверке. Ты прошел, ты получил урок — и теперь все будет хорошо!» И улыбнется своей замечательной улыбкой маленького, но мудрого мальчишки, а в серых глазах запляшут солнечные зайчики…