Гвилим кивнул.
— Отсюда и до реки по ту сторону гор, — продолжал худощавый, — можешь пользоваться камнем, чтобы освещать дорогу. Здесь нечего бояться. Но когда дойдешь до реки Трех Налей, надо быть осторожным.
— Понятно. А с кем я там встречусь?
— Они сами тебя найдут. Эта тропа обрывается у крутого поворота реки. Оттуда на юге уже виден Брагор-Наль. Там, у поворота, ты заметишь огромный трухлявый пень, его невозможно ни с чем спутать — все остальные по сравнению с ним крошечные. Рядом лежит куча камней. Положишь камень на середину пня и вернешься назад по тропинке на двести шагов. Кто-нибудь к тебе подойдет.
Гвилим снова кивнул. Больше и сказать-то нечего.
— Прощай, Хранитель, — сказал худощавый, потрепав Гвилима по плечу. — Храни тебя Арик.
— И тебя, — отозвался Гвилим.
Не сказав больше ни слова, проводник повернулся и тронул назад к Уэрелла-Налю. Гвилим посмотрел ему вслед, потом смотал с камня тряпку и пошел по тропинке, ведущей к холмам. Подъем был довольно крутым, а Гвилим устал и измучился за долгий день. Он шел меньше часа, потом остановился и сбросил мешок. Все взятые из дома вещи были целы, а люди из Сети дали ему с собой достаточно еды на следующий отрезок пути, так что со временем его груз легче ничуть не стал. Зато он окреп и привык нести за плечами тяжесть, но годов-то это ему не убавило.
Он распаковал одеяло и вытащил кое-что из припасов. Еда в Налях была непривычной и неаппетитной. В ней не было ни запаха, ни вкуса, хотя проводники настойчиво внушали ему, что она очень питательная. Все было упаковано в тонкую прозрачную пленку, где, как его заверяли, пища может сохраняться бесконечно долго. И все же он отдал бы что угодно за кусок твердого сыра или сушеного мяса, а еще лучше — за тарелку рагу из баранины, которое так хорошо готовила Герта.
Как всегда, воспоминание о ней отозвалось болью в сердце. Боль не была уже такой острой, как в самом начале. Сейчас она стала ноющей, словно клинок из груди вынули, а рана никак не хотела заживать. Она стала уже частью его существа, как неотступное напоминание о любви и той жизни, что осталась позади. Он цеплялся за нее, как за драгоценную память. Раз уж Герты нет рядом, он будет хранить верность страданию, пришедшему на смену любви и страсти.
Он откусил несколько кусочков и сунул еду обратно в мешок. Гвилим уж и припомнить не мог, когда в последний раз действительно хотел есть. Он просто чувствовал пустоту в желудке и забрасывал в него что-нибудь, но ни разу после ухода из дома не ел с удовольствием. И при этом он все время чувствовал себя измученным. Он просыпался уже усталым и с каждым часом утомлялся все больше. Но спал все равно плохо — по ночам ныло сердце. Ему часто снилась Герта — он вдруг случайно обнаружил, что может сознательно вызывать сны о ней. Чаще всего они разговаривали или прогуливались по лугу над их поселком. Иногда занимались любовью среди цветов и травы. Когда он просыпался утром, все было по-прежнему — одиночество, и боль, и такая усталость, что снова хотелось закрыть глаза. Все равно каждый день с наступлением ночи он снова мечтал увидеть ее во сне.
Гвилим лег и уставился в темноту. Даже здесь, в предгорьях, смог Наля закрывал звезды. Была видна только рука Арика над западным горизонтом, и все. Ну и ладно, нужно поспать. Идти еще долго, а времени оставалось все меньше. Он закрыл глаза, гадая, увидит ли во сне Герту.
Но когда он наконец забылся, ему приснился совсем другой сон. Он стоял на оживленной улице, среди тысяч спешащих мимо незнакомых людей. Посохом раздвигая толпу, он медленно шел вперед. Улица была широкой, а тротуары покрыты голубыми и золотистыми плитами. Сколько видел глаз, вдоль улицы вытянулись ряды огромных, покрытых яркой молодой зеленью деревьев, а вдалеке блестели на солнце небоскребы в центре Уэрел-лы.
Сначала его никто не замечал. Никто не смотрел ему в лицо, никто не обращался к нему, хотя воздух вокруг гудел от разговоров, как от мух в летнюю жару. Но потом вдруг все остановились и уставились на него. А Гвилим, словно ждал этого момента, высоко вскинул посох и с размаху воткнул его в землю.
Почему-то он легко вошел в тротуар, а камень внезапно изменил свой цвет с коричневого на алый. Больше ничего не произошло, только посох, слегка наклонившись, все еще немного дрожал от толчка. Но что совершенно невероятно, Гвилим развернулся и пошел прочь, оставив на улице Наля посох, принадлежавший его отцу и деду и всем Хранителям, бывшим до него.