Конечно, все были вежливы с Эрнестом, ему не тыкали в лицо своими подозрениями – но во взглядах соседей, журналистов, даже друзей Эрнест всё чаще читал подозрение. Словно все они ждали, что он вот-вот проявит себя либо как шпион, либо как псих.
Но те, кто оставались снаружи, Эрнеста не угнетали так, как жена. К четвёртому браку он избавился почти от всех иллюзий касательно супружеской жизни. И всё же это было невыносимо – жить под одной крышей с человеком, который иногда казался незнакомцем, решившим поселиться у тебя.
Мэри, надо отдать ей должное, заботилась о нём. Много говорила, старалась не оставлять его одного. Но Эрнест уже не хотел ничего ей рассказывать. Он не был уверен, что Мэри действительно хочет слушать.
Она просто хотела возвращения того прежнего Эрнеста, которого уже не было. Впрочем, бумага всегда была самым внимательным слушателем, и с годами это, к сожалению, только закрепилось.
Вот только писать он больше не мог.
Эрнест чувствовал себя не просто отрезанным от людей, от того общества, в котором жил, и даже от своей жены – он был отрезан от самого себя изза этой неспособности творить. Диалог с самим собой всегда был лучшим, хоть и далеко не самым простым, способом найти себе собеседника. А также обрести душевный покой.
Но больше этого не было. Эрнест часами сидел рядом со своей пишущей машинкой, курил и смотрел на клавиши. Теперь не было зрелища страшнее чистой бумаги, аккуратной стопкой лежащей на столе. Эти чистые листы словно смеялись над ним – протяни руку, вставь лист в машинку, и вперёд!
Пиши, создавай!
Он не мог.
Это была тотальная изоляция. Может, Эрнест и покинул лечебницу – но чувствовать себя в запертой палате не перестал. Теперь любое место, куда бы он ни направился, будет палатой психиатрической больницы. Разве что без электрошока.
УАЙЛЬД
Париж не изменился, разве что появились новые темы для сплетен. Оскар, вернувшийся сюда один и занявший дешёвый номер в третьесортной гостинице, в первую очередь написал Робби и Реджи, своим самым преданным друзьям.
Те прибыли так быстро, как только смогли. Они встретились в одном из многочисленных кафе, где пили прекрасный кофе, которого Оскар не мог себе позволить на полторы сотни фунтов, что высылала ему Констанс на год. Осень в Париже – прекрасная пора для встречи с друзьями, прошедшими через ад.
Неловкость и радость от встречи смешались в буре эмоций, захлестнувшей старых друзей. Но Робби не мог смотреть Оскару в глаза и отчего-то постоянно смущался.
– В чём дело, Робби? – наконец спросил Оскар. – Ты сегодня сам не свой.
Неужели ты стыдишься тех гневных писем, которые слал мне в Неаполь?
– Сдержанность изменила мне. Да, и это тоже. Но есть ещё кое что… Груз, с которым мне тяжело жить. Я не думаю, что был неправ, однако… Как твоему другу, мне стыдно.
– Говори же!
– Это я писал Констанс. О тебе и о… Бози.
Оскар улыбнулся, стряхнул пепел с сигареты и сказал:
– А кто бы ещё это мог быть?
Робби улыбнулся. Впервые за долгое время он почувствовал себя свободным от вины.
Чтобы друзья не заметили навернувшихся ему на глаза слёз, Оскар отвёл взгляд – и вновь увидел… её.
Фигура, сотканная из золотистого света. Впервые она явилась к нему в тюрьму в ночь смерти матери. Однако с тех пор он ещё много раз замечал её – и в последнее время чаще, чем прежде.
– C'est un ange, – сказал Оскар, ни к кому не обращаясь.
– Что? – Робби не понял его. – О чём это ты?
– Наш Оскар хочет вспомнить язык Мольера, – улыбнулся Реджи.
– Нет, – Оскар улыбнулся, уже не замечая своих слёз. – Просто я увидел ангела.
ХЕМИНГУЭЙ
Ночь прошла без сна. Как и все последние ночи. Может, он и сам не замечал, как засыпал и просыпался – доктора говорили, что это возможно – но казалось, что сна просто нет. А бессонная ночь становилась пыткой.
Лежать рядом с Мэри, не чувствуя никакой близости, ожидая нового тусклого дня, который не принесёт ни одного понимающего человека, и в очередной раз просидеть до ночи перед навеки замолчавшей машинкой, выкуривая сигарету за сигаретой – всё это было невыносимо и повторялось день за днём. Ночь за ночью.
За окном забрезжил рассвет. Раньше в это время он вставал, чтобы начать писать – и продолжал до обеда, не останавливаясь. Теперь это в прошлом.