– В том и дело! В том-то все и дело! – мученик дергался так, словно был способен сбросить с себя крепко затянутые веревки. – Это никак не поможет! Совсем! Да провались я под землю, ничего не изменится!
– Очень любопытно узнать почему… – Герман принялся рассматривать свою ладонь с деланным интересом. – Например, Валентин – в первых рядах твоих слушатей.
Вуйчич, отличаемый от своего брата лишь легким, почти незаметным косоглазием, с готовностью ударил Гилла локтем под дых.
Очередной крик озарил тишину подземелья.
– Рассказывай, Гарри, – с едкой ухмылкой уставился на чадо конкурентов домашний монстр четы Бодрийяров. – А то умрешь от нетерпения.
– Вы не понимаете! – повторялся парень, сохранявший волю к жизни до последней капли сил. – Яживу в собственной семье как изгой… Мои братья меня ненавидят, не говоря уже об отце!
– Какая старая сказка, – молодой мужчина практически зевнул, покачав головой. – И что же нам делать с ней?
– Моя смерть ничего не изменит! – тараторил Гилл, продолжая дергаться на месте. – Всем все равно! Вы не знаете, что такое быть на моем месте. Да ежели вы подкинете им мое тело, они зароют меня, как собаку, на заднем дворе… И будут рады избавиться от позора! Они отметят мою кончину так, словно их идеальный род, наконец, покинуло проклятье!
– Мог бы придумать что-то лучше, Гарри. Весьма обыденно ты сочиняешь. – Герман передернул плечами и сделал театральной жест рукой, приказывая близнецам продолжать.
Второй удар по грудине заставил несчастного шептать.
– Я не лгу. У меня трое племянниц… – парень хрипел, но продолжал говорить. – И ни одну из них я не видел, хотя совсем скоро девочек уже отправят учиться… Я не допущен даже в родительский дом, у меня нет супруги, нет собственных детей… Слоняюсь по улицам, потеряв всякий смысл…
– Работать, я полагаю, ты не пробовал? – Бодрийяр-старший хмыкнул, однако показал Вучичам поднятую вверх руку, временно приостанавливая пытку. – Ручной труд, знаешь ли, одиночество лечит.
– Господь милостивый… – Гилл улыбнулся, обнажая перед своими карателями кровавые зубы. – Должно быть, вы действительно не понимаете. Гарри Гилл – отродье! Не умен, не способен и не угоден ни единой живой душе по праву своего рождения. Об этом знают все – от лавочников до блудниц, спасибо папеньке. Единственный мой путь – воровство. Этим и кормлю свою тушу…
Что-то на секунду вспыхнуло в сознании Германа, заставляя его тонкий силуэт застыть. Отродье. Так называл его Николас столько, сколько он себя помнил. И даже на смертном одре, когда силы покидали старика безвозвратно, тот кричал это слово без единого намека на сомнения. Старший сын позволил отцу превратить себя в чудовище, он выполнял ужасные приказы, пытаясь оправдать собственное существование, но ничего не менялось. Его грехи не заслуживали индульгенции, сколь необходимыми бы они ни были семейному делу.
Однажды он будет готов признать, что каждая крупица принесенной им боли не имела ни единого смысла. Он был человеком, чья жизнь была сломана зря.
– Так значит… – скорее для Вуйчичей, чем для себя, уточнял Бодрийяр. – В работу своей семьи ты не вхож?
– И никогда не был… – пространственно шептал мученик. – Пожалуй, я не прав… Покончите со мной, прошу вас. Сделайте то, на что бы я никогда не решился.
Это был тот единственный раз, когда выверенная и жестокая манера была сломлена. Первый и последний.
Словно огромная птица, мужчина подлетел к теряющему сознание Гиллу и схватил его за грудки:
– Нет, Гарри, – горячо шептал Герман, умещая в свои слова всю накопленную злость на собственную горькую судьбу. – Я отпущу тебя, но ты останешься моим должником. Сделай то, что докажет, что ты на что-то годишься! Сегодняшним днем и не позже. И мне плевать, узнаю ли я, смог ли ты тем самым оправдать себя, но знай – ты был спасен мной ради этого!
Затекшее лицо Гарри Гилла озарил безумный оскал.
Реймонд страдал от чахотки вторую неделю. Его маленькое округлое личико теперь исхудало, сплошь светилось прозрачной белизной, прерываемой лишь еле заметными расцветами лихорадочного румянца. Казалось, его светлые, золотистые кудри тоже утратили былой цвет, и унаследованное у матери сходство с херувимом отошло куда-то на задний план, уступая место невидимой вуали бушующей болезни.