Я прижал всплывающую головушку к своему плечу, глупо и неуклюже похлопывая по спине, как когда-то, наверное, делала её мать или тот самый отец, на которого я, выходит, похож.
— Всё хорошо. Не уйду. Не брошу. Давай будем вместе. Я иду по своему пути. Он… не лёгкий. И не безопасный. Но ты можешь идти со мной, если захочешь. Согласна?
Её рыдания постепенно стихали, сменяясь прерывистыми, глубокими вздохами. Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо своими огромными, заплаканными, щенячьими глазами, в которых читалась выстраданная надежда.
— С-согласна, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся её покорность судьбе и страх перед ней. — Только… не оставляй. Пожалуйста…
— Не оставлю, — повторил я, и на этот раз это прозвучало как клятва, данная скорее самому себе.
Мы сидели так ещё несколько минут, пока её дыхание не выровнялось. А потом я поднялся, отряхнулся, будто сбрасывая с себя тяжесть этой сцены.
— Ладно, хватит реветь, — сказал я уже своим обычным, слегка раздражённым тоном. — Пойдём, чаю нормального сделаем. А потом… потом подумаем, как нам эту развалюху на двоих оборонять. Одному мне за всеми углами не уследить.
Она кивнула, вытерла лицо и потянулась к котлу, чтобы снова зажечь огонь. Её движения были робкими, но уже не такими потерянными. Потом мы поели, попили, вроде как успокоились. И вот в эту тишину ворвался шум: грубые голоса, лязг металла, тяжёлые шаги, растаптывающие траву прямо за нашей стеной. Не скрываясь. Выставляя напоказ свою силу.
Я поднялся, дав знак Ане не шевелиться. Её глаза мгновенно расширились от страха, но она молча кивнула, прижавшись к стене.
Вышел.
Перед домом, растянувшись полукругом, стоял отряд. Человек семь-восемь. Не новички в потрёпанных туниках, а люди в сбитой, но крепкой броне, с оружием, которое видело бои. В центре выделялся здоровенный детина с двуручником на плече, его оценивающий взгляд скользнул по мне, по хижине, явно ища кого-то ещё.
— Эй, красноглазый, — рявкнул он, голос хриплый от привычки командовать. — Где твои тени? Твои ассасины-крысы? Неужели сбежали, почуяв, что кончилась халява?
Его люди хихикнули, переминаясь с ноги на ногу, сжимая оружие. Они чувствовали себя хозяевами положения.
— Тогда… — детина усмехнулся, медленно опуская двуручник в боевую позицию. — Не затягивай. Сдохни побыстрее. Слышали мы, за тех, кто прошёл эволюцию, опыт, как за полгруппы таких же, как ты, уродов. Жирный кусок.
Они расходились не спеша, с отлаженными движениями, перекрывая пути к отступлению. Не банда, а слаженная охотничья группировка. Их взгляды скользили не только по мне, но и по щелям в ставнях, ища спрятавшуюся добычу — Аню
Я активировал перчатки. Обычное, привычное движение, мысленная команда, которую отдавал сотни раз. Но привычного зелёного сияния не последовало. Вместо него по коже от запястий до кончиков пальцев поползла густая, тёмно-алая плёнка. Влажная на вид, плотная, как старая кровь. Магия Крови. После эволюции даже базовое лечение сменило цвет с безобидного зелёного на этот тревожный, угрожающий багрянец. Никакого нового бонуса в интерфейсе, никакого увеличения силы исцеления, только этот визуальный эффект, который кричал о произошедшей перемене громче любых слов.
Отряд передо мной замер на мгновение, увидев это. В их глазах мелькнуло непонимание, а потом ещё более жадное любопытство. Красное, значит, опасное, не как у всех. То есть, опыт должен быть ещё жирнее.
Детина с двуручником хмыкнул, но в его позе появилась тень осторожности.
— Новые фокусы, урод? Всё равно помрешь. Красиво или нет не важно.
Я принял боевую стойку, глядя на расходящийся полукруг врагов. Багровые перчатки выглядели красиво, почти по анимешному круто, на фоне чёрного доспеха. Проигрывать нельзя. Сзади, в одиноком доме, меня ждёт Аня. Которая верит и надеяться, что я вернусь с победой.
Пора снова в бой.
Конец первой книги.
Интерлюдия. UwU
В реальном мире Настя была стрелой, выпущенной в никуда. Её жизнь состояла из бесконечных циклов: рано встать, пробежать десять километров на пустой желудок, университет, где она зубрила скучные формулы, снова тренировка, уже с железом, короткий, беспокойный сон. Она была идеальной машиной по достижению чужих целей: тренера, родителей, общества. Но внутри, за этим безупречным фасадом, жила тоска. По цели, которая принадлежала бы только ей. По битве, где важен был бы не результат в протоколе, а сам факт выживания. По чему-то настоящему.