– А шкуры натянул бы на барабаны, – закончил Олег. – И они бы остались довольны... их шкуры по-прежнему поют, их слушают... ха-ха!
– Га-га-га! – рассмеялся Овид. – А ты мудрец!
– Есть такое, – ответил Олег скромно. – Только кому нужна мудрость?
– Это верно, – вздохнул Овид. – А дурням прямо как будто боги помогают...
Мирно и неспешно беседовали, пили и ели, наконец Овид, словно только сейчас вспомнив, велел управителю:
– Ты это... выгреби там золу... И кабана туда побольше, чтобы запахом все внутри пропитал.
– Чесноку добавить?
– Добавь, – разрешил Овид. – Можно трав разных. Всяких. Чтоб дух поганый забить начисто.
Глава 17
Управитель поклонился, за ним ушли двое слуг. Один взял широкую лопату, другой – веник и совок. Распахнули печь, сухой жар заставил отпрянуть. В широком зеве дрожало красное марево, каменные стенки оплавились, со свода свисают красные сосульки расплавленно-го и застывающего камня. На глазах сорвались оранжевые капли, упали и тут же начали застывать лепешками красного, потом вишневого цвета, и, наконец, превратились в коричневые.
Скифу почудилось, что из печи доносятся звуки чарующей музыки. А затем в мареве показались человеческие фигуры. Певцы повылезали один за другим, глаза у всех как блюда, лица бледные.
Один сказал дрожащим голосом:
– Ну и шуточки у вас! А второй проблеял:
– Мы уж думали, вы нас хотите живьем сжечь!
А третий, самый толстый и наглый, заявил со смехом:
– А я над ними смеялся. Сжечь нас, лучших певцов страны? Это было бы непоправимой потерей для всего белого света! Как бы здесь без нас жили?
В зале стояла мертвая тишина. На них смотрели как на выходцев с того света. У слуг из рук выпали лопаты и совки, загремели на каменном полу.
Управитель беспомощно оглянулся на Овида. Тот нахмурился, властным движением велел певцам подойти ближе. Скиф затаил дыхание, только Олег продолжал есть, хотя уже и не с такой охоткой.
– Ответствуйте, – сказал Овид властно, – что там было?
Певцы приосанились, самый толстый выступил вперед, оглядел замерших гостей, они его интересовали даже больше, чем сам грозный правитель, ведь представление для них, а правитель явно же знал, что в печи их ждало, заговорил сильным и звучным, хоть и слегка пропитым голосом:
– Когда за нами как неотвратимая дверь потусторон-него мира загремело это железо... мы содрогнулись, а мои друзья пали ниц... усомнившись!.. Мы задыхались от жара, что был равен жару преисподней, где в расплавленном металле купаются боги огня и где живут их огненные жены и многие-многие наложницы. И вот когда и моя душа готова была усомниться и дрогнуть, раздались чарующие звуки свирели...
Овид переспросил:
– Чего-чего?
– Свирели, – ответил певец, а его друзья подтвердили судорожными кивками. – Ну да ты ж сам знаешь!. Но если хочешь, чтобы рассказали именно мы, ты прав, никто лучше нас не споет и не расскажет! Так слушайте же, вы! Это была свирель, простая свирель. Но я сразу узнал и руку мастера, что ее резала, и голос мастера!.. Мы оглянулись в дивном удивлении, а рядом с нами в тесноте сидит, не замеченный нами, дивный юноша! Как он вошел в печь, ведомо только тебе, славный правитель, но в раскаленной печи сразу повеяло прохладой, а мы жадно и дивно внимали сладостно божественным звукам, сразу позабыв, где находимся!
А второй судорожно вздохнул, сказал прерывающимся голосом:
– А как он пел! Как он пел...
В зале по-прежнему стояла мертвая тишина. Все страшились пропустить хоть слово. Певцы все приосанивались, поправляли складки пестрой одежды, смотрели горделиво.
Овид прорычал:
–~ Ах, был и четвертый? И каков же он был с виду?
Певец задумался, взгляд его обежал сидящих за столом Овида, остановился на Олеге, пошел дальше, затем певец обернулся и снова посмотрел на Олега:
– Если бы этот не был таким рыжим... то чем-то они похожи! У того золотые волосы до плеч, синие-синие глаза, настолько яркие, словно у него в черепе осколок неба... но что-то есть общее... Как он играл, как играл!
Второй подтвердил с тоской:
– Я больше не возьму лютню в руки. Так играть не смогу, а хуже – не хочу.
Овид, который едва сдерживался от крика, от наказа взять их снова и затолкать опять в ту же печь, но теперь не выпускать лет сто, поперхнулся, проглотил рык, глаза выпучились от усилий удержаться, не лопнуть.
Третий певец сказал потерянно:
– И я... Если мне подыщут работу с конями... Я коней люблю.
Овид выдохнул, эти дурни так ничего и не поняли, ну и черт с ними, да и ему уже не надо вступать в драку с неведомым богом, что почему-то защищает этих придурков, словно сам...
Он зыркнул на безмятежного Олега.
– Ишь, на тебя похож, – прорычал он зло. – Знал бы, дурак, что ты их всех раньше меня засунул бы в печь...
Олег вяло запротестовал:
– Ну зачем же так...
– А что? Я их за то, что не то поют, а ты всех певцов перебил бы лишь за то, что поют вообще. Что поют, а не растекашатся мыслию по древу!
– Ну, ты не совсем прав... – возразил Олег равнодушно. – Я, конечно, полагаю, что надо растекашется мыслию, а не этими протяжными звуками, именуемыми песнями, которые чем глупее, чем сильнее находят отклик... но я не считаю, что всех певцов так уж обязательно перебить или... в печь. Вон в каменоломнях, как я убедился, народу всегда не хватает! А камни ломать – дело нужное, в то время как песни...
Овид махнул рукой, певцов увели; усадили за столы среди гостей, где начали жадно выспрашивать подробности.
Сын Молнии извелся, ныл, но Прайдер неумолимо ждал весь день до самого вечера. И только когда солнце начало клониться к закату, сказал хмуро:
– Вот теперь пойдем.
– Наконец-то, – пробормотал Сын Молнии. – Ты ж сам сказал, что те двое – герои! А раз герои, то они уже на другом конце света...
– Герои одинаково быстро скачут туда и обратно, – оборвал Прайдер. – Мне нужно было, чтобы к ним вести не дошли!
На этот раз Прайдер сразу взял мешок и веревку, а Сын Молнии захватил даже чистых тряпок, которыми заткнет жертве рот. Быстро добравшись до ее дома, успели увидеть, как она выбежала вприпрыжку, ветерок тут же налетел и принялся трепать ее волосы, она засмеялась и поскакала в глубину сада. Прайдер помнил, что там пруд, десятка три деревьев, а дальше отвесная скала, настолько ровная, что по ней не взберется даже ящерица. Он первым перемахнул через заборчик. Сын Молнии торопливо прыгнул следом.