Темнело, по площади загорелись костры, чадно дымили покрышки, волновалось головами огромное живое море, над которым взлетали снопы искр пиротехники. Неосвещенный Собор на костях казался бледной тенью над этим морем. Я понял, что колонны Собора похожи на кости, вбитые вертикально в брусчатку, на них покоился свод из белых с синевой ребер, а купол отсвечивал под чистым вечереющим небом, как макушка черепа. Живое море у стен этого Храма Смерти завораживало. Эта стихия была, конечно, похожа на поток людей в метро в Мане, но там был хаос непроявленный, толпа спрятавшихся лиц, не желавших проявляться в том потоке.
А здесь эта толпа была похожа на бодро торчащие из коробка спички, зелеными головками наружу, когда, каждая спичка уже осознала, что может и хочет гореть. Было видно, что это не просто целая площадь мяса, рук и ног, это десятки тысяч душ, ждущих искру, чтоб полыхнуть и проявиться. Каждый ломился в месилово, чтоб показать себя другим, впервые увидеть самому себя таким.
Вдруг Собор осветился алыми лучами прожекторов, засверкали белые стены, ярко-синим пятном загорелась сцена у колонн. На сцене появилась в световом пятне Шарен — в короткой кожаной юбке, в черных колготках с крупными дырами, в кроссовках, обтягивающей блестящей, как кольчуга майке. С ней были девчонки и парни с подтанцовки, одетые в стиле дворовой банды, Шарен тряхнула черными патлами и запела, наполнив волнительным девичьим голосом площадь. Что-то энергичное и быстрое про любовь и дружбу, про нормальных пацанов и девчонок и всякое светлое будущее. Ее протяжные вопли и яростные выкрики, как будто едва-едва, трепетными пальчиками трогали за яйца, прошибали электричеством. Толпа бесновалась и орала, над толпой реяли пестрые знамена и взлетали фейерверки.
— Привет, Маршан! Как настрой⁉ — орала со сцены звезда, — Я — Шарен! Я первый и последний раз в вашем городе! Сегодня в 9 вечера я буду вам петь, — кто меня хочет? Только сегодня вечером, только здесь мой концерт — вход свободный, для тех, кто не боится гвардейцев. Кому слабо прийти?
Десятки телекамер гнали эту картинку на всю страну, десятки тысяч аккаунтов в соцсетях моментально множили это и вбивали каждому маршанцу в телефон, в комп, в голову. На сцене пели уже другие — про свободу и войну. Вдоль всей линии соприкосновения с гвардией завязался активный бой, с той стороны после очередного залпа слезоточивым газом, полезли плотными коробками черепахи спецназа, пытаясь пробиться к центру площади. Продвигались вперед бросками по десять метров, раскидывая народ, дубинками, ногами. От наших первых шеренг в тыл потекли струйки раненых с рассеченными лицами. Толпа волновалась от вида и запаха крови, от простреливающего через толпу электрическими разрядами чувства страха. Как будто на высоте поясниц расплывались волны животного ужаса. Толпа пятилась, солдаты свирепели, накатывая все яростней, врубаясь в массу тел, выгрызая из нее куски. За гвардейцами ползли большие красные жуки пожарных машин, прорезая толпу тугими ножами водометов.
Я бросал в чат указания, повышал ставки. На закрытые щитами коробки солдат полетели бутылки с бензином. Строй гвардейцев рушился, объятые пламенем несколько солдат катались по асфальту, другие, стоя на ногах тушили друг друга, побросав щиты, сняв бушлаты и обхлопывая ими горящих товарищей. В этот момент на них обрушился град кирпича, от сцены отвернулись прямо на них несколько слепящих прожекторов. Освещенные в упор этими лампами лица гвардейцев были обезображены кровью, ненавистью и страхом. Нестройной побитой толпой они опять ползли назад, озаряемые вспышками петард, по битым камням волочили раненых, на брусчатке после них оставались пятна крови и горящие лужи. Грань была пройдена. Две пожарные машины полыхали свечками посреди площади. Спасатели, незащищенные, выпрыгивали из кабин в зеленых боевках и попадали под камни, падая на брусчатку с разбитыми головами.
Гвардейцы и стража, толпами стояли за автобусами, среди них бегали офицеры, успокаивали, наводили порядок, приводили в чувство. Я решил продолжить давление, отписал в чат, чтоб атаковали. Бутылки с зажигательной смесью бились о борта автобусов и грузовиков, машины вспыхивали яркими пятнами, взрывались, пылали, переливаясь огнями, которые заиграли на стенах домов вокруг площади, на шлемах солдат. Раскачав горевшие пожарки, их толкнули тоже в эту цепь, угрожая взрывом. Гвардия и стража стали отступать от горящей вереницы автобусов на другую сторону проспекта, во дворы, прикрываясь там щитами, пожарными машинами, тяжелыми армейскими грузовиками. На освободившийся асфальт проспекта выныривали наши — небольшими группами, быстро перебегая, продолжали забрасывать отступавших бутылками, камнями и петардами. В сторону гвардейцев покатились горящие покрышки. Огонь заплясал в окнах магазинов и кафе на первых этажах домов, выходивших к проспекту, желтые фасады пафосных зданий лизнули черные языки дыма. Пожарные отвлеклись от нас и бросились тушить.