На улице Космонавтов, которую не тронуло наше наступление, полицейские цепи вдруг тоже пришли в движение и начали ломаться. Со стороны соседней станции метро из темноты дворов и улиц накатывало другое море голов, лиц и рук. У Шарен миллионы фанатов, десятки миллионов поклонников, сотни тысяч которых живут в Маршане. Можно всегда, конечно, посмотреть ее шоу в интернете, за большие деньги можно полететь за океан, чтоб там сходить на концерт. Но пропустить ее выступление в своем городе, просто, из-за того что не пускает полиция? Как потом жить с этим позором.
Оттуда шла масса даже больше, чем та, что уже была на площади. Батальоны полицейских и городской стражи рассыпались и разбегались. Вокруг нескольких грузовиков, сбилась в круг сотня гвардейцев, закрывшись щитами, затравленно глядя из-под шлемов, как их обступает эта стихия. Эти тысячи, шедшие волнами, даже не штурмовали улицу, просто и почти беззаботно, заполняя собой все пространство, накатывая на площадь перед Собором. Скоро людьми были полностью заняты и площадь, и проспект, и все улицы, и судя по всему, близлежащие дворы, крыши и балконы домов. Гвардия, стража и полиция отходили вглубь улиц, или оставляли маленькие островки — выстроенные в каре черепахи у подземных переходов, у выходов из метро.
На сцене откричали свое какие-то бравые парни, и сцена, а с ней и Собор на минуту скрылись во тьме, вокруг повисла тишина, утихли петарды, умолк рев толпы. Откуда-то из-под земли пошел гул и рокот, сверху на сцену ударил сноп красного света, и тонкая высоких частот мелодия, слившаяся с ритмичным грохотом из-под брусчатки. В небе над сценой запорхали на канатах пестрые бабочки танцовщиц — кругами, размахивая перьями, крыльями и отблесками света на чешучайтых волшебных тугих туниках и накидках.
Золотой луч выхватил главный вход музея-собора — из распахнутых настежь главных дверей, сверкавших, как алмазные, по алой световой дорожке, легшей на каменное крыльцо, спускалась Шарен — голое, идеально прекрасное женское тело. На ней не было одежды, но свет играя на ней разными цветами и тенями, как будто одевал ее в фантастические облака и голограммы. Она была восхитительна, оркестр стелил перед ней звук — завораживавший, переворачивающий все в душе, от которого растворялось все вокруг и превращалось… Это невообразимое сочетание ритмичного гула снизу, электризующего звона сверху и волн музыки от оркестра — я вдруг вспомнил, где я только что слышал подобный звук. В подвале у Россомахи также рокотал поток воды в трубе и гудел воздух в коробе, когда она открутила вентиль и сдвинула рычаг. Над площадью сейчас звучали во всю мощь эти потоки, звуки волнами проходили через десятки тысяч голов, глаз, лиц, колыхали знамена, сливались с короткими вспышками петард и искрами пиротехники, играли с языками пламени пожаров в окрестных домах, с дымными столбами от покрышек.
Это была какая-то неповторимая гармония, в которой не доставало, как будто одного элемента, чего-то болезненно не хватало, пока не запела Шарен. Она перебирала высокими и низкими, то басила, то вырывала тонко и в душу, хрипела и уходила в визг. Она извивалась, взлетала, вставала на колени, раздвигала ноги и ползала по сцене змеей. Я чувствовал, что я ее хочу, люблю, жалею, уважаю, трепещу. От нее, от всего, что вертелось, горело и звучало вокруг нее, тугие волны энергии били то в пах, то в голову, по всей шкуре пробегали прикосновениями мурашки, наливалось чем-то под сводом черепа, в спине, в заднице, отстреливало электричеством в пятки. Ее хотелось трахнуть, убить, отдать за нее жизнь, покрыть поцелуями и слезами, бросить к ее ногам весь мир, сжечь всю вселенную и построить сразу заново — для нее. Свет был поставлен так, что даже с самого дальнего края площади неизбежно пересекаешься с ней глазами, и запоминаешь это секунду навсегда, до смерти, и в следующей жизни не найдешь покоя, пока снова не найдешь такую же красоту и не вспыхнешь этим огнем, не впустишь в себя этот взгляд — убивающий, воскрешающий, отнимающий последние надежды, дающий несминаемую силу.