Был тоже октябрьский вечер, прохладно и ветрено. Я запомнил этот момент, как будто дернулась на секунду картинка, словно мимолетный глюк или скачок напряжения в сети. Что-то вроде тени мелькнуло над нами, как будто окружающий мир оказался отражением в воде. Ты это понял из-за того, что ветром чуть колыхнуло воду. Потом я много раз чувствовал этот момент безошибочно — момент, когда куда-то приходит Смерть. Да, тогда это было впервые. Наш молодой вожак застыл на месте и посмотрел на меня странными глазами, сказав: «Быстро, все валим отсюда, посмотри вокруг, кого увидишь наших — передай, чтоб бегом шли к метро». Я дернуля к одному, к другому, собирался уже бежать с ними, но увидел еще одного нашего, у самых дверей телецентра. Пересекся с ним взглядом и замахал рукой. Увидел, как прямо через его лицо прошла световая быстрая линия. Лицо лопнуло, а я почувствовал, как задрожал под ногами асфальт. Как будто в него со всей дури взялись забивать гвозди «Дннн! Днн!». Сверху беспорядочно летели белые, желтые, красные быстрые линии. Я так в детстве, когда не нравился рисунок в альбоме, резкими росчерками перечеркивал его красным.
Толпа метнулась прочь от здания телецентра, бежали, перепрыгивая упавших, спотыкаясь, падая. У меня со страху свело судорогой весь правый бок — спину, руку, ногу. Бежал, скособочившись. Перед глазами маячили, спины, пятки, пока все вдруг не исчезло…. Я сейчас лежал и силился вспомнить, почувствовал ли тогда боль. Что-то другое было. Ужас? Что-то другое. Неподходящее слово — удивление. Но самое подходящее из всех, что есть.
Потом мы стояли в каком-то неосвещенном длинном коридоре. Свет шел из окна далеко впереди, там, похоже, было раннее утро, когда солнце еще не взошло, и свет очень прозрачный и бесцветный. Мы, много-много парней, стояли друг за другом в этой полутьме, этом полусвете, в одних трусах, с серыми папочками в руках. Я видел уходящий вперед ряд худых плечей, сутулых спин, бритых затылков, торчащих ушей. Мимо нас проходили иногда тени в белом, кого-то трогали и уводили, у кого-то брали и разглядывали папочки. С лязгом оглушительно иногда открывались железные двери на тугих пружинах, и заводили новых, кого-то выводили.
Сбоку открылась тихо дверь в кабинет, оттуда полился теплый свет, и я вошел. За столом сидел кто-то в синем, над ним склонился светившийся, как лампа, полковник Маран — тот, что привел меня в то восстание. Круглое доброе лицо, с бородой и ясными карими глазами, постоянно улыбавшееся… Он что-то мычал, показывая на меня сидящему за столом, пока тот все четче проступал у меня перед глазами — полковник, летчик или типа того, в темно-синем кителе, светло-синей рубашке. Прямоугольное лицо, морщинистый лоб, серые твердые глаза, хитрая лыба, седые виски. Я ощутил, что вижу в деталях его кабинет — шкафы с книгами и папками, несвежий линолеум, тяжелые шторы на окнах. Ворох бумаг, фуражка и пепельница на столе…
И потом я уже помнил, как мы сидели на корточках на спортгородке. Нас было больше сотни — в новеньких пятнистых хэбэшках, скрипевших тяжеленных берцах, мы сидели под рукоходом и смалили по одной сижке на троих, оставляя друг другу, заодно знакомясь. «Бесплотные духи», нас тогда звали так, — тощие, бледные, всегда слегка напуганные. Да, точно, это был первый день в Джедайской Академии. Я много последних лет все пытался вспомнить, как же я попал на Хомланд. Теперь вспомнил.
Так подожди, я что же, выходит, трупак? Эта мысль посещала меня уже не впервые, и всегда вызывала странную смесь обиды и унижения. Было в этом что-то неполноценное, ущербное, стыдное. Но ее всегда удавалось прогнать. Хорошо для этого вспомнить, как кого-нибудь грохнул — кто из нас тут трупак? Но сейчас что-то не шло, я вспоминал того сержантика, которого застрелил из автомата на крыльце Собора. Но меня же там не было… Кто его убил? Кто раздавал команды Мускулу, Топору, Молоту… кто наворочал трупов в Маршане? Или всего этого не было? Но есть новости по ТВ оттуда.
Да нет, все болело сейчас так, что было ясно, что я жив, мертвых не тошнит же. Хотя непосредственно эти мои боли сейчас — фантомные. Ведь на Гарпии, на Соборной площади я физически не был. Я сидел на кровати и смотрел — у ног стоял тазик, в нем совершенно настоящая рыгня. Я жив, ударил рукой об косяк кровати — больно. Да и кто-то же жрет в конце концов еду из холодильника…
Да, конечно, бывали периоды, иногда длинные, иногда по несколько лет, когда вообще не было никаких событий, жизнь настолько шла своим чередом, что казалось, что это не жизнь, а время остановилось. Но ведь была же, например, Джейс на 45-й. Это-то точно было, и не жмур же этим занимался! Понятно, что доктор Фадир — выдуманный, а все, кого я видел в том подвале, куда меня отправляла Россомаха? А сама Россомаха? Вспомнилась Черная, сидевшая на ресепшене в том заведении. Может, она потому и отказала мне, что я мертв? Может, она в отличие от меня чувствовала это? А кто тогда она? Почему она не на Хомланде? Почему не постарела? Хотя нет, она хоть и не постарела, но изменилась, повзрослела как бы. Получалось, что реальность можно отличить от нереальности насыщенностью ощущениями и событиями. Хотя так же можно отличить хорошо прописанную игру от хреновой… Но Хомланд-то точно был прописан на высоком уровне, годы, что у меня там прошли, были вбиты мне в память прямо на жесткий диск, в самое нутро.