Академия становилась реальной постепенно. День, за днем, неделя за неделей. Постоянные тренировки, марш-броски, строевая, уроки в классах, служба… Мы почти не спали, не отдыхали, и с рассвета до заката на плацу бил барабан — до тех пор, пока я не забыл, все, что было «до», и не осознал, что «это» — моя жизнь. Таких уже звали не «духами», а «слонами», что значило по местным мифическим представлениям «воин, не боящийся усталости и преград».
Потом из лагеря мы переехали в казармы, где начались занятия с мастер-джедаями. Порой, от их лекций и семинаров заходил ум за разум, но офицеры-командиры курсов и групп, умели возвращать в реальность. Мы целыми днями что-то драили, вечно перешивали какие-то бирки, а зимой ровняли сугробы и кололи лед.
Была такая игра вроде рулетки, очень азартная и увлекательная, но на нее совсем не надо было тратиться. В курсантской тумбочке в выдвижном ящичке должны были лежать в ряд мыльница с мылом, зубная щетка, зубная паста и бритвенный станок. Именно в таком порядке. Складываешь их, как надо, задвигаешь ящичек, и ждешь. Подходит офицер и проверяет, правильно ли лежат заветные предметы. Технология тумбочки такая, что ящичек нельзя тихо и плавно выдвинуть — он открывается только сильным рывком. Рывок — и вместе смотрим, лежат ли мыльно-рыльные принадлежности в правильном порядке. Чаще всего они перетряхиваются, и тогда офицер выписывает тебе наряд вне очереди и еще долго орет что-нибудь вроде «дебилы, как вам в космос лететь! Четыре предмета не могут положить, не перепутав! Ведь это же так просто!» Это так крепко привязывало к реальности казармы и Академии, что кажется в момент игры, что нет ничего больше в мире, кроме этой мыльницы… Тех, кто догадался укреплять свои щетки гнутыми гвоздиками, наказывали втройне за шулерство и неуспешную попытку обмана Вселенной. Только ко второму курсу становится ясно, что это автомат судьбы и нужно учиться просто принимать его жребий. К третьему курсу становится ясно, что это и не жребий вовсе, и это вообще ничто. В твоей жизни ничего по существу не изменится, как бы не выпали твои мыльно-рыльные в ящичке судьбы. Судьбы-то нет… Да, на третьем курсе мы уже не парились, а просто кидали бритвы и щетки, не глядя. И они даже чаще выпадали в ряд — при проверке. Стоишь и смотришь на эти четыре штуковины, как на четыре туза. Но ты уже не воспринимаешь это, как счастье, а просто, как курьез, игру.
Мы люто ненавидели офицеров-командиров и любили преподов-полковников. На семинарах было интересно, и полковники всегда вели себя с нами уважительно, по-дружески, как будто уже с джедаями. Если преподы звали нас ласково козлятками, то офицеры исключительно козлами и в крик. Игры мастеров-джедаев были на звездных картах, с оружием, с загадками. Офицерские затеи были всегда где-то вокруг параши и грязи. Вечно надо было что-то мыть, прочищать трубы канализации, драить толчки, красить толчки, таскать по лестнице толчки. Как-то нас с корешем, тем, что сейчас на Z Аполлона, отправили выкачивать в учебном корпусе, прорвавшееся из трубы дерьмо. Мы качали его весь день, а оно не убывало, как каша из того горшочка, который варил. Мы нервничали и психовали, что не успеваем до ужина, не успеем пожрать и будем еще и наказаны за невыполненную работу… Потом оказалось, что там всю жизнь стоит и черпает ведерком очередная пара курсантов — постигает бесконечность и неисчерпаемость мирового говна. А наказан ты будешь в любом случае, не за это, так за то… А пожрать, — как-нибудь да пожрешь.
Только через много лет я стал очень неожиданно для себя вспоминать наших офицеров все с большей благодарностью — это они привили нам этот фирменный джедайский фатализм. Все теории, которые мы постигали на занятиях с полковниками давали только знания и навыки, только с этим — мы бы не стали звездными волками, мы бы не выдержали шизу бесконечного и пустынного космоса. Офицеры своими говнотренингами готовили нашу психику к чудовищной пси-нагрузке реального космоса.