Гилац смотрел прямо в глаза — без угрозы или страха, скорее весело. Вагнер прислушался к себе. Он никогда раньше не занимался однополым сексом. Не думал об этом. Сейчас сканировал себя — какие ощущения? Точно не было отвращения или страха. Желания, правда, тоже не было.
— Ты не пробовал? Так попробуй. Мой тебе совет, Вань. Раз уж ты решил работать волком-одиночкой, и не хочешь идти в цепные псы корпораций, — пробуй все, ни от чего не отказывайся. Не хочешь жить чужим умом — набирайся своего. А ум — это опыт.
Повисла на секунду тишина, и Вагнер сказал «Не надо в бассейн», положив руку на талию Гилацу. Приблизился к нему и вдохнул горячий запах от его шеи и плечей. Повел рукой по спине под рубашкой, чувствуя крепкие мышцы, ямочки на позвоночнике…
Большие чиновники всегда представлялись обрюзгшими мешкообразными и бесформенными. Гилац был в меру подкаченным, рельефным. Волосатая спина переливалась то золотым, то седым в свете луны из окна. Четко выточенные, как у статуи, ягодицы белели, согнутые руки красиво выделялись плотными бицепсами на темном покрывале кровати. Вагнер, удивляясь сам себе, нависая сверху и сзади, повел рукой внизу Гилацу по твердой груди, по буграм пресса, спуская пальцы вниз, начиная ласкать твердо торчавший член. Гилац выгнул спину и обернулся. Его глаза были как у черта — с добрым лукавым подъ…бом, но ободрявшие и веселившие — «Типа ну и…?»
Вагнер до последнего момента не знал, встанет ли у него. Он не думал, нужно ли это для выполнения миссии, для карьеры, ему было даже все равно, чем это кончится. Но было интересно в принципе — встанет ли? Он не захотел обманывать сам себя, типа вспоминать какую-нибудь девушку, а прислушался к воздуху, запахам, всмотрелся в луну, искры небоскребов и небо за окном, в спину, ягодицы Гилаца, почувствовал его жгучий жар кожей на своих ладонях, животе и бедрах. Вошел мягко, снова и снова, сильней и сильней. Гилац привстал на коленях так что его горячие волосы на затылке оказались перед носом Вагнера, а спина прильнула к его груди. В комнате стоял тихий звон от остывавших от знойного дня стен и мебели, тихо играло из колонок что-то эпичное вроде саундтреков к фэнтези-фильмам.
Обнявшись, отвалились, остывая, на потные спины, окунувшись в мягкие простыни, вызвали чего-нибудь холодненького. Вошла девушка с подносом тоника со льдом.
— Как она тебе? — спросил Гилац, когда девушка топ-модель, улыбнувшись им, как инстаграму, вышла. Стройная блонди, на высоченных шпильках, в обтягивающем коротком золотом платье — мечта такого «простого парня». Гилац засмеялся, легонько хлопнув Вагнера по ставшему снова набухать члену Вагнера:
— Эта занята. Моя. Не боись, в Мановахе их пруд пруди — найдешь себе. Если что подскажу, где правильные. Такому поэту, как ты, муза нужна такая, чтоб кровь кипела по жилам. Вдохновение не купишь, оно только от них.
Глотая холодный тоник, Вагнер подставлял грудь прохладному ветру из окна и сопоставлял. У него был, хоть и не обширный, опыт с девушками. И ему нравилось с девушками, и сейчас хотелось, например, с этой в «золотом». Но то, что сейчас было — это не лучше и не хуже. Это совершенно другое, это ему тоже понравилось, и он мысленно благодарил богов, что ему было дано это испытать. Странное что-то, необычное. С девушкой все понятно, инь и янь, как говорится, плюс на минус. Ты сила, она красота. А тут, как будто две силы, два солнца, два огня… Слияние непротивоположностей.
Гилац размяк и начал философствовать:
— Был молодой, лез в политику, честно, хотел улучшить мир, наладить все, всех спасти. Думал, я герой, все смогу. А тут все так сложно, так увязано, каждая палка о двух концах. Если что-то одно исправил, что-то другое обязательно испортил. Система — очень неповоротливая машина. А главное, люди живут внутри этой машины. Дал по газам, миллионы людей в бензобаке сгорели. Надавил на тормоз, — на резине кто-то зажарился. Любой маневр, поворот, — кто-то выпадает из машины, сыпятся, как песок на асфальт. Идешь по улице, видишь бездомных, и понимаешь, что они выпали, когда я слишком резко руль завернул. За что ни возьмись — режешь по живому, по мясу.
— Не, ну жить то люди стали лучше в последние лет двадцать, — возражал Вагнер, — есть же статистика, все растет в процентах…
— Это смотря в чем мерять. Если бы мы были скотофермой, то, конечно, у нас ох…еть эффективная скотоферма. Привес, продолжительность жизни растет, заболеваемость сокращается, неестественная смертность снижается. В СГЦ особенно. Но мы же человечество… Человек для счастья рожден и для познания. А уровень счастья не растет. Субъективно все это, конечно, — я так вижу и слышу.