В стране, по крайней мере в столице и в крупных городах, есть недовольные, особенно молодежь, интеллигенция, ученые… Их, кстати, не мало. Но нет организации и идей. При этом есть сильная апатия и депрессия. Программеры Волота держат над Крамом мощные глушилки, подавляющие эмоциональный фон населения. Медиа крепко фильтруют новостной поток, оставляя только «серый диапазон».
Может помочь «заграница» и мировая финансовая закулиса. У кого-то есть планы чего можно было бы прибрать к рукам на Краме, если «уйдет» Волот. Многие, не понимая, на чем держится устойчивость его режима, уже так вложились в дефолт по облигациям его госдолга, что многое бы отдали тому, кто таки сделает, наконец, уже этот дефолт.
Но это все баловство, заграница может подключиться только, если Волота уже не станет, а его армия «куда-нибудь денется». Внутри правящей верхушки — редкостное единство, никакой свары, раскола, клановой борьбы…
Короче, тухляк расклады. Мы с Россомахой грустно сопели над голографической картой-схемой Крама со столбиками графиков ее параметров. Изучали профили тамошних деятелей, просматривали новости оттуда. В центре Маршана — столицы Крама, разворачивался вялый скандал. Церковь забирала к себе на баланс здание Музея Культуры и Науки. Интеллигенция слегка протестовала. Здание стало музеем при огнепоклонниках, а до того было Кафедральным Собором (называлось Собором на Костях, потому что стояло на месте древнего кладбища), и строилось тысячу лет назад, именно, как храм. В его подвалах стояли склепы древних царей и патриархов, а на этажах было собрано все самое лучшее из местного искусства за все 10 веков истории Крама и памятники науки — первый сделанный в Краме автомобиль, первый спутник, первый медицинский комплекс и первый чайник. Попы хотели вышвырнуть оттуда весь этот хлам и возобновить там церковные службы. Волот уже подписал Указ об этом.
Россомаха улыбалась и с кем-то бурно чатилась.
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
Она выгуливала здесь своего здоровенного черного пса каждую ночь. Пес уже набегался и спокойно сидел у ее ног. Она — опять в длинном черном пальто с серебристыми узорами, в черных же сапожках на металлических шпильках, в мягких кожаных перчатках, — смотрела вдаль темного города, туда, где терялись очертания и только угадывались деревья, а за ними стены домов. Мы стояли вместе, она с интересом смотрела на меня, но молчала. Вместе молчали, потому, что нравилось не нарушать эту тишину, нравилось просто смотреть на эту темноту, чувствовать рядом друг друга и собаку.
Казалось, что мы общаемся с ней даже не обмениваясь мыслями, а сообщая друг другу настроение. Ей было спокойно, хорошо и она одновременно вспоминала и мечтала. У меня вдруг возникло понимание, что она знает вообще всех в этом городе, все про всех помнит. И она их любит, и любит фантазировать об их будущем. Теперь было ясно, что она знает все и обо мне. А когда она улыбнулась сейчас, глядя мне в глаза, я понял, что она видит, чем все кончится. Мягкая улыбка, сдвинувшиеся губы, глубокие черные глаза, она, и радовалась, и скорбила, и сочувствовала мне, и верила в меня. «Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной», — показалось, что пели ее глаза.
Ждали, что сейчас должен подойти тот ее знакомый тоже молчаливый белобрысый парень, но вместо него из черноты дворов вышли мои старые друзья-байкеры. Бородачи обрадовались мне, и улыбаясь, стали звать идти с ними. Она кивнула, я чинно поклонился ей, и пошел.
Прошли по переулку в неосвещенный двор, и здоровяк в кожаном бушлате потянул на себя тяжелую железную дверь в подвал. Зашли. Удивительно, как тихо в этом городе — пакеты в руках моих друзей не гремели, кованые сапоги не звякали об асфальт и железки. В подвале было и вовсе темно и тихо. Но через несколько секунд я проморгался и стал что-то различать. Мне кивнули на что-то длинное, лежавшее в нише за трубами водопровода, завернутое в целлофановые серо-черные пакеты. Я взял, почувствовав холод в руках и что-то тонко откликнувшееся мне. Снял пакеты и увидел длинный серебристый луч меча. Клинок играл в скудном свете, отбрасывал из глубины стали искры, как снег на ярком солнце.
Я восхищенно разглядывал оружие, а мужики смотрели на меня, словно сравнивали с кем-то. Похоже, они были довольны случившимся. Я оглянулся на них с молчаливым вопросом, что я им должен за этот подгон. Рыжебородый коротко двинул рукой — ничего. Это меч противника бога.
Когда много сидишь у компьютера, то даже сны становятся похожи на компьютерные игры и соцсети. Перед глазами неслась кутерьма неразличимых фоток, гифок, сообщений в чате со смайликами и стикерами. Как будто стоишь на платформе вечером и мимо, перед самым лицом проносится поезд, с освещенными окнами — в каждом в считанные доли секунды мелькает чье-то лицо, сливаясь в светящийся поток огня и глаз. Нельзя различить этих лиц, но и нельзя считать, что ты их не видел… Вдруг все словно встало на паузу. Выскочило сообщение в чате: «За меня не парься пока. Присмотри за киношниками». В профиле улыбался Радость — как обычно широко, от уха до уха, глядя своими смешливыми глазами.