Я отвел чуть в сторону Лото, декадансового патлатого певца, и отчитался «Трава, бухло, все уже здесь», показав пальцем на легковое авто рядом с палаткой. «Заряжайтесь, и вперед. Вечером концерт». Лото организовал свой штаб прямо в «травяной тачке», народ оттуда шел частями в разные стороны. Около тысячи пошли усиливать и оживлять цепь политических активистов вдоль автобусов. Несколько сотен разбрелись по окрестным дворам в поисках всего, подходящего для укрепления баррикад. Еще несколько сотен взялись ковырять на площади булыжники из мостовой и укладывать их горками. Сотня профи начала возведение сцены перед крыльцом Собора.
К крыльцу выкатили три шикарных премиум-тачки и встали. Из двух выскочили ребята в костюмах и плащах, с пистолетами, заняв позиции вокруг. Парни сурово огляделись. Старший что-то сказал в микрофон, торчавший из-за уха. Из машины вышла «сама» Шарен. В меховом коротком пальто, сверкая своими офигительными ногами на шпильках, взмахивая черной копной волос, она встала, глядя на меня. Хотелось каким-то чудом выкатить перед ней красную дорожку…
Я подбежал, широко улыбаясь, извиняясь, что не встретил, как надо, что так неподобающе выгляжу, что…
— Кончай уже, — прервала она мое восхищение, — Что у вас тут?
— Все ОК, как договорились. Начинаем.
— Когда?
— В 5 вечера начнем разогрев, в 7 нужны звезды.
— Ладно, ОК. Пускай платежи, ставь сцену, готовь оборудование.
Шарен развернулась и со своей стайкой охраны пошла по ступенькам в Собор, где для нее и ее всех звезд, что она приведет, музейные работники готовили целый этаж под гримерки, комнаты отдыха и прочее.
Как раз подкатила фура с оборудованием для сцены и организации спутниковой трансляции. Лото со своими взялся это все монтировать. Подъехали грузовики с ломами — их раздали тем, кто ковырял булыжник, с кирпичами, с кухней и лазаретом. За Собором во внутреннем дворе встала фура с петардами, фейерверками, дымовухами и хлопушками. Хиппи быстро сгружали яркие новогодние коробки и несли к моей палатке.
На проспект тоже подъехали несколько джипов, из них вылезли гвардейские генералы. Главный, махал руками, смотрел на площадь, на грузовики и ругался. Я понял, что успел. Стража начнет сейчас перекрывать район по периметру, но я уже получил все посылки, какие были нужны. Панки напичкали зазоры между автобусами и грузовиками мусорными контейнерами, детскими качелями и грибками, какими-то баками, досками, вывороченными дверями от подвалов. Я в целом успел.
Отряды гвардейцев уже группировались у выходов из метро, чтоб закрыть, когда оттуда плотным строем стали выходить, скандируя бодрые матерные кричалки бойцы из ультрас. Мускул не обманул. Их было примерно тысячи три — из разных клубов, с разными флагами, но вполне дружно, пестрыми колоннами они вышли на площадь, сразу влившись в цепь политических на баррикаде.
Наконец, со стороны Технического Университета раздалось хоровое пение — с улицы поворачивали на площадь, выходя прямо к крыльцу главные силы. Колонны университетов и институтов, педагоги и студенты, со знаменами своих прославленных вузов, распевая Гаудеамус и свои вузовские гимны, наполняли пространство перед Собором. Подруга Россомахи, маг, директрисса музея Анатолия, сделала свое дело. Научное сообщество вышло на защиту храма науки и искусств. Двадцать тысяч человек молодо и бодро орали «Долой царя! Долой попов!». На площади уже были сотни журналистов, десятки съемочных групп. И декан ТехУнивера говорил в камеры решительно и твердо:
— Наступил предел. Здесь на крыльце главного музея страны проходит сейчас граница между просвещением, прогрессом, главным призванием Человечества и истинным лицом Человека с одной стороны, с нашей стороны. И первобытной темнотой, невежеством, страхом, которое несут с собой в наш город попы и их друзья — чиновники, полицейские, казнокрады. Не чиновники и священники построили этот город и эту страну. Сегодня мы — все, кто рожден в просвещенной культуре, отстоим Музей, отстоим свое право быть свободными людьми, а не божьими рабами и рабами попов и чиновников.