Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль от укусов была ничто по сравнению с болью в душе. И тогда — впервые — он почувствовал это. Не боль. Не гнев. Нечто… иное. Глубоко внутри, где-то за грудиной, под левой реберной дугой, будто проснулась крошечная, спящая зверушка. Она заурчала, зашевелилась. Тепло. Непривычное, почти обжигающее тепло разлилось оттуда по жилам. Не по крови, нет. Глубже. По… чему-то.
Игнат взглянул на свои сжатые кулаки. И замер. Между пальцами, сквозь грязь и царапины, на миг вспыхнули… искры. Крошечные. Алые. Как капли самой горячей крови. Они мелькнули и погасли так быстро, что Игнат подумал — показалось. Игра света на поту. Но ощущение тепла, этого странного, бурлящего тепла внутри — осталось. И страх. Необъяснимый, первобытный страх перед тем, что только что проснулось.
Настоящее. Рудник Скорби. Штрек 7 «Слеза Веирии».
— …а тебя следовало выкинуть на помойку вместе с твоей шлюхой-матерью! — голос Жилы, как напильник по стеклу, вернул Игната в ад настоящего.
Удар стимулятора в живот выгнул его дугой. Игнат рухнул на колени в липкую черную жижу, смешанную с обломками породы и эфирной пылью. Боль. Унижение. Слова о матери. И — воспоминание. Тот самый стыд. Та самая ненависть. И то… оно. Спящее тепло под ребрами.
— Встань, тварь! — Жила пнул его сапогом, усиленным экзоскелетом. — Поработай за свою ублюдочную кровь! Эфирные кристаллы сами себя не добудут!
Игнат застонал, пытаясь вдохнуть. Воздух обжигал легкие. Он уперся руками в липкий пол, пытаясь подняться. Перед глазами плыли пятна. Багровые. Как те искры… из прошлого. Артем. Отец. Мать в темнице…
Жила засмеялся, грубый, хриплый смех. «Смотрите, люди! Потомок драконов! Ползает в грязи! Как свинья!» Он повернулся к другим рабам, тускло копошившимся в полумраке штрека с кирками и тачками. Их лица под слоем грязи были безликими масками отчаяния. Никто не поднял глаз. «Вот что бывает с теми, кто забывает свое место!»
Надсмотрщик снова повернулся к Игнату, поднимая стимулятор для удара по спине.
— Научим уважать старших, Драконышко?
Тепло. Оно вдруг сжалось внутри Игната в тугой, раскаленный шар. Не просто тепло. Ярость. Дикая, первобытная, сжигающая все на своем пути ярость. Та самая, что он чувствовал на плацу. Но теперь — сильнее. В тысячу раз сильнее. Она рвалась наружу, как лава из кратера, искала выход. Его руки, все еще упирающиеся в грязь, задрожали. Не от слабости. От напряжения. От этого чудовищного давления изнутри.
— Не трогай меня, — прохрипел Игнат. Голос был чужим, низким, с каким-то металлическим дребезжанием.
Жила замер на миг, удивленный. Потом расхохотался.
— Ого! Заговорил! А что ты сделаешь, выродок? Заплачешь? Или…
Игнат поднял голову. Его глаза, обычно серые и потухшие, горели. Не метафорой. Буквально. В их глубине заплясали крошечные алые огоньки, как угольки в черном пепле.
Жила отступил на шаг, инстинктивно. Его рука со стимулятором дрогнула. «Что? Ты…»
Он не договорил.
Игнат не помнил, как вскочил. Это было мгновение. Одно движение — из позы на четвереньках в стремительный рывок вперед. Его тело двигалось само, ведомое этой бушующей внутри энергией. Он не думал. Он рванул.
Жила взревел, замахиваясь стимулятором. Синие искры зашипели.
Но Игнат был быстрее. Он не уворачивался. Он врезался в надсмотрщика, всей силой отчаяния и ярости. Не кулаком. Грудью. Туда, где под ребрами пылал тот шар.
БА-БАХ!
Не громкий звук. Скорее глухой хлопок, как от лопнувшего мешка. Но последствия…
Из точки удара — из груди Игната — вырвался сноп алых искр. Не просто искр. Коротких, яростных, рвущихся молний! Они шипели, как раскаленное железо в воде, и ударили в экзоскелет Жилы.
ШШШ-ТИК-ТИК-ТИК!
Металл задымился там, где алые молнии коснулись его. Оплетка проводов вспыхнула и расплавилась в мгновение ока. Гидравлика в суставах экзоскелета завизжала и заклинила. Жила дико заорал — не от боли, а от ужаса и неожиданности — и рухнул на спину, как подкошенный, его массивный костюм вдруг ставший беспомощной ловушкой. Стимулятор вылетел из его руки и с лязгом покатился по камням.
Тишина.
Гул машин казался теперь приглушенным, отдаленным. Все рабы на штреке замерли, уставившись на сцену. На Игната, стоящего над поверженным надсмотрщиком, сжавшего кулаки, из-под которых все еще сыпались на грязный пол алые искры. На его глаза, в которых плясало алое пламя.