Папа выпрямился и посмотрел на меня.
— Ты убил свою мать, теперь ты будешь приглядывать за этим кричащим гаденышем. Вы оба меня за***ли.
Я запаниковал, когда он начал уходить.
— Нет, не уходи, — взмолился. Я вытянул руки, чтобы он увидел царапины и кровь. — Я стараюсь упорнее, чтобы выпустить пламя. Я буду делать это еще упорнее... Я... Я люблю тебя, — прошептал.
Но отец не ответил и вылез из люка, почти упав от того, на сколько был пьян. Он стал пить еще больше с момента смерти мамы.
— Появление на свет вас двоих — худшее, что случалось со мной. Я не смог полюбить тебя. Никто не полюбит такого грешника. — затем дверца люка захлопнулась, и я остался запертым с младшим братом. Он начал плакать, а затем кричать. Звук разрывал мои уши. Но он не останавливался. Не переставал рыдать.
Шли часы, а ничего не менялось. Наверху все еще горел свет, но я не слышал отца с момента, как он оставил нас здесь. Я был голоден, но он не возвращался.
А Исаии становилось хуже.
Когда я наклонился, он смотрел на меня, но его дыхание изменилось. Оно было глубоким и медленным, но его темные глаза, такие же, как мои, смотрели на меня, а крошечные ручки тянулись ко мне.
Мой желудок сжался, когда я сказал:
— Я не притронусь к тебе... Я сделаю тебе больно... — но он продолжал плакать. Кричал, пока я уже больше не мог выдержать.
Я стиснул ладони в кулаки, чтобы бороться с пламенем. Я молился Богу, чтобы оно не тронуло брата. Но папа ушел так давно и мне казалось, что он уже не вернется. Затем дыхание Исайи стало поверхностным, но все еще смотрел на меня. И я должен был взять его руку. Он был напуган и ему было больно... как мне.
Я должен был держать его.
Задержав дыхание, я бросился вперед и схватил его на руки, укачивая.
Но сейчас его кожа не была горячей. Мой младший братик был ледяным. Глаза были странными, взгляд стеклянным. Но он продолжал смотреть на меня, и я начал раскачивать его, как делала мама. А затем запел «Мерцай, мерцай, звездочка», так же как делала мама. Мое горло болело, мне было тяжело петь. Мне так хотелось пить, но я пел, чтобы Исаия почувствовал себя лучше.
Я хотел, чтобы он чувствовал себя лучше.
— Мерцай, мерцай, звездочка... Как я жажду узнать, кто ты...Ты так высоко, над всем миром... Ты как алмаз в небе...
Но это не помогало.
— Я не хочу делать тебе больно, — прошептал я, перестав петь, и затем услышал хрип из его маленькой грудки. Но мама сказала мне присматривать за ним, защищать его.
Поэтому я начал считать. Я считал его вдохи, не отводя взгляда от его маленького личика.
— Раз, — прошептал, когда он сделал небольшой вдох, — два, — продолжил, прижимая его ближе к груди. — Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять... — Я заметил, что Исаия опустил ручки, его кожа была холодной, но глаза все еще открыты и смотрели на меня. Затем я ждал, когда он снова начнет дышать. Я считал: — Одиннадцать… — я ждал. И ждал. Но ничего не происходило. Я задрожал... В темных глазах Исаии не было признаков жизни, так же как и в тельце.
Я немного переместил его на руках, пытаясь дать ему возможность дышать. Но он не двигался.
— Двенадцать, — прошептал я, отчаянно желая дойти до этого числа. Но Исаия не двигался. Я начал раскачиваться туда-сюда, так же как делала мама, держа брата на руках. — Двенадцать... пожалуйста... пусть будет двенадцать.... — Но его маленькие ручки упали по бокам. Головка откинулась назад, глаза были все еще широко открыты, но больше на меня не смотрели.
Исаия ушел... как и мама...
Он тоже оставил меня.
Я сделал ему больно... Я заставил и его уйти...
Я сморгнул слезы, в голове стоял образ маленького Исаии. Внезапно передо мной оказалось залитое слезами лицо Мэдди, она обхватила руками мою голову.
— Мои прикосновения убивают, Мэдди, — признался я шепотом.
— Шшш, — сказала сломлено Мэдди. — Ты ни в чем не виноват. Это все твой отец. Он оставил вас умирать. Твой брат был болен, а он оставил его с тобой. Без медицинской помощи. Ты не убил его, Флейм. Твои прикосновения не причинили вреда твоей маме или брату. Вина целиком на твоем отце.
— Но он не достигал двенадцати. Всегда было одиннадцать. Одиннадцать порезов на моей спине, и одиннадцать вдохов Исаии. Почему всегда одиннадцать? Почему, бл*дь, он всегда считал до одиннадцати? Я не могу выбросить это число из головы. Все измеряю в одиннадцати.