- И пытки?
- Что за вопрос?! Мы с 37-го года, а то и раньше, выбиваем ими признания с разрешения ЦК ВКП(б). Этого никто не отменял. Мы, чекисты Дзержинского, вынуждены так делать, и делаем. Сам товарищ Ленин в своё время говорил: «Надо найти людей потвёрже». Нас и нашли! Не каждый выдержит. Вас бы на наше место. Согласно приказу от 30 июля 1937 года, нам был установлен лимит по стране на 258950 человек. Их надо было осудить по первой категории – расстрел, по второй – десять лет лагерей. Часть, и не малая, этого лимита выпала на Приморский край. Пришлось поработать, чтобы выполнить. Ночей не спали.
- И кто попал? - спросил Николай Михайлович упавшим голосом.
- Да разве всех припомнишь. Однажды за одну ночь мы арестовали сразу 40 партийных и советских работников. Вот то была работа!..
- И все враги народа? - спросил он, не веря свои ушам.
- Как один. Все троцкисты. Свили осиное гнездо подальше от Москвы, от товарища Сталина. Но мы их, сволочей, под чистую к стенке. Без пыток и результата бы не было. А так мы не только выполнили лимит, но и перевыполнили. У нас своя пятилетка. Мы тоже брали обязательства выполнить её побыстрей. Чем больше будет захвачено, тем выше будет оценена наша работа. Так и продолжаем делать своё дело. Товарищ Ягода, назначенный вместо Ежова, 30 июля 1937 года вновь приказал нам: «С 5 августа 1937 г. во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». А таких на Дальнем Востоке, как рыбы в бочках. И старообрядцы, и кулаки, и моряки, которые заграницей избалованы. Да всех не перечислишь. Много ещё всякой нечестии. На наш век работы хватит!
Почувствовал себя тогда Николай Михайлович, как в воду опущенным. Одно утешало, что вести себя надо, не рубя с плеча, продумывать каждый шаг, каждое слово, чтобы разобраться, на чьей стороне правда, в которую он верил, как коммунист, и только потом говорить своё веское слово. А пока молчать, как бы это не мучило совесть, и не было бы во вред партии. Главное, не замарать её честь, а свою поставить на второй план.
Но вопрос самому себе: «Выходит наш террор продолжается? А нужен ли он, когда страна идёт на подъём?» - вошёл в душу, как глубокая заноза.
Теперь, смотря на кольца дыма, которые искусно выпускал самодовольный чекист, словно забавляясь этим, чтобы забыть неудачу с очередной жертвой, Николай Михайлович лишь отметил для себя: «Как же ты, разоблачающий всякие заговоры и диверсии, не замечаешь, что происходит в порту? Как воспримешь, когда тебя об этом спросят и желательно на допросе?». Но вопрос этот растаял во времени, как кольца дыма.
Вторым вошёл комфлота Кузнецов. Был как всегда в безупречно белой форме, словно каждый раз выходил на парад. На кителе его, кроме широкой золотой нашивки на рукаве, алели на груди награды: «Орден Ленина», «Красная Звезда» и «Красное Знамя». А на волевом, красивом лице с прямым подбородком – привлекательная улыбка спокойного человека. Ему 37 лет. Мужчина в самом расцвете. А позади были и гражданская война в юные годы, и военно-морская академия, и крейсер «Червона Украина», на котором он был командиром, и немалый партийный стаж. А ещё должность военно-морского атташе в Испании. Запомнился дерзкий вызов фашизму: «Но пасаран!». И вот – ТОФ.
Знакомясь с кораблями, своей белизной кителя держал команду в напряжении. Боясь как бы он, обходя отсеки, не запачкался, держали корабль в чистоте. Этого ему и надо было. Считал, что чистота – это любовь команды к своему кораблю. Если любит, вряд ли оставит его замарашкой перед лицом другого. Так было заведено испокон веку на военно-российском флоте, и не зря. «Где чистота, там и боевой порядок», - считал комфлота.
С улыбкой вспоминал, как в парадной форме едва не искупался в воде «Золотого рога», подкрашенной соляркой и прочими судовыми выбросами.