Он не боялся травм, грубой силы и боли. Наоборот, это пробуждало в нем азарт, заставляло сражаться лучше.
— Эти две неженки стоят друг друга, — выплюнул Рио останавливаясь перед клеткой, он смерил потемневшим взглядом сестру и солдата.
Ему не нравилось, что кто-то заменял Ромео, который всегда очень четко чувствовал грани девушки и обладал достаточной благосклонностью, чтобы позволить ему находиться рядом с ней даже наедине.
Адриана, растрепанная и раскрасневшаяся, услышав его реплику, резко повернула голову в нашу сторону. Во взгляде ярко-голубых глаз мелькнула смесь вызова и раздражения.
— Если что-то не нравится, зайди сюда и покажи, как надо! — она легко отвлекалась, особенно когда в дело вступал наш младший брат.
— Чтобы потом выслушивать твое нытье? Ни за что, pulcino (от итал. «цыпленок»)! — он отбросил полотенце в сторону скамьи, промахнувшись, — для этого нужно терпение святого. В нашей семье таких нет.
В свои пятнадцать, к всеобщему облегчению, Саверио пропустил фазу, когда подростки вели себя как маленькие похотливые засранцы. Тем не менее, он не представлял собой образец адекватности и благоразумия. Все было как раз таки наоборот. Но он бы ни за что и ни при каких обстоятельствах не позволил себе или кому-нибудь причинить боль Адриане.
Именно поэтому он никогда не выходил с ней на ринг и искренне переживал, что ей могут нанести вред. Это беспокойство, впрочем, не мешало ему провоцировать и преуменьшать ее способности.
Я знал, что если Саверио увидит, что солдат представляет опасность, то не станет стоять в стороне. Он превращался в настоящего безумца, замечая в чем-нибудь угрозу для близких ему людей.
Единственное, что Рио допускал по отношению к Адри — это катание по полу в борьбе за пульт от телевизора, которая длилась с того момента, как он научился ходить.
Несмотря на разногласия, в серьезных ситуациях они могли действовать вместе. Хоть я и надеялся, что им никогда не придется справляться с чем-то без меня, но все могло сложиться самым неожиданным образом.
Телефон во внутреннем кармане пиджака пару раз завибрировал, отвлекая меня от наблюдений за сестрой и разрывая цепочку мрачных мыслей.
Я достал его.
На загоревшемся экране мелькнуло уведомление от Ромео. Он отправил вложение в формате видео и подписал его:
«Не залей слюнями телефон. Клянусь, снимал с закрытыми глазами».
Мой палец скользнул по дисплею, открывая запись. На ней была запечатлена Джина.
Ее собранные волосы открывали вид на изящную тонкую шею. Бронзовая кожа сияла в лучах солнца, когда она на несколько секунд остановилась на крыльце дома, подставляя под него лицо, чтобы насладиться приятным теплом.
Легкое шелковое платье цвета слоновой кости трепетало, поддаваясь ветру и обрисовывая силуэт ее хрупкой фигуры. Его длина целомудренно доходила до середины икр. Пышные рукава заканчивались на предплечьях аккуратными оборками. Прямоугольный вырез подчеркивал соблазнительную линию ключиц, давая больше обзора на нежную кожу.
Неожиданно сильный порыв ветра подхватил подол, на пару мгновений обнажая гладкие стройные ноги и часть бедер. Джина тут же инстинктивно опустила руку, пытаясь удержать два края неглубокого, но подведшего ее именно в этот момент разреза от дальнейшего парения.
Она нахмурилась, однако ее лицо от этого не потеряло мягкости. Щеки окрасились смущением, несмотря на то, что рядом никого не было, чтобы заметить этот неловкий для нее момент, за исключением Ромео. Но она не могла знать, что он следит за ней. Никому, кроме меня, не было известно об этом.
Ее движения оставались женственными, пока она то и дело поправляла платье, скрывая то, что ветер все еще пытался выставить напоказ. Я не отрывал глаз, любуясь идеальной фигурой и загорелой кожей.
Уверен, окружающие считали мою невесту не просто красивой, а притягательной и желанной. С трудом верилось, что ее обворожительный и одновременно смущенный вид оставлял хоть кого-то равнодушным.
Даже если вдруг этот брак окажется утомительным, то он хотя бы мог принести визуальное наслаждение, что, несомненно, радовало.
Четвертая глава. Джина
Каждый разговор с отцом — как проверка на прочность. Это тот момент, когда приходилось контролировать свои эмоции, жесты, слова.
Всю себя. Полностью.
Я надевала непроницаемую маску, и ему это нравилось. Именно этого он и требовал от меня — полного отсутствия эмоций и чувств, видя в женских волнениях, в отличие от мужских, исключительно слабость. Он не хотел знать, обидно мне или радостно, насколько я разочарована или счастлива. Женщины в целом являлись для него слабыми и абсолютно недееспособными существами, поэтому он считал, что нет необходимости подтверждать это еще и «свойственной только им» драмой.