Стоит ли говорить, что некоторые из эмоций мне не приходилось скрывать просто потому, что их и не было в моей жизни? Либо я настолько привыкала к ним, что со временем они перестали как-либо отражаться на моем лице и состоянии. А в какой-то момент и вовсе перестала осознавать, что испытываю в тех или иных ситуациях, попадая в ловушку чужеродности и непонятности.
Было страшно превратиться в безэмоциональное существо, которое просто живет в соответствии с навязанными правилами, подавляя малейшие проявления своей человечности. Наполовину я уже итак была им, следуя абсолютно всему, что диктовал Якопо. Собственная бессильность против него порождала внутри тихий трепещущий гнев, от которого я не могла избавиться или выразить.
Точнее, могла, но только на себе.
Так вот, правило при любом контакте с отцом: выслушать его и выполнить все в лучшем виде. Что я и собиралась сделать сейчас, ожидая его в кабинете.
Здесь царила атмосфера сдержанности и неприступности.
Вся мебель из темного дерева, глянцевая поверхность столов отражала холодный пустой свет, льющийся из ламп. Стены выкрашены в мрачный темно-зеленый оттенок, а единственным «украшением» служила точная копия картины Франсиско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына».
Холод каждый раз парализовывал мой позвоночник, а кожа покрывалась мурашками, стоило обратить на нее внимание.
Она изображала жуткого титана, пожирающего плоть собственного ребенка. Его искаженное от ярости лицо выражало неконтролируемое безумие. Несмотря на всю свою нереалистичность, картина казалась мучительно живой, передавая неописуемую жестокость происходящего.
Моя воспаленная фантазия дорисовывала пронзительные крики, застывшие навсегда на холсте, и судорожные движения маленького тельца в руках Сатурна, бьющегося в предсмертной агонии. Напряжение, исходящее от нее, даже спустя долгие годы все также казалось ошеломляющим, заставляя нервы дрожать, а мысли путаться.
Когда я отводила взгляд, образы все равно продолжали преследовать. Эта картина была одной из многочисленных причин, по которой я не любила находиться тут.
Мне казалось, что на холсте — метафора моих отношений с отцом, а также угроза его подчиненным, каждого из которых он мог в любой момент превратить в беспомощного сына Сатурна. Отец уничтожал тех, кто не соответствовал его ожиданиям, медленно и безжалостно, не оставляя за собой и следа. И этот титан был ярким напоминанием о его безграничной власти и жестокости.
Воздух тут был тяжелым, спертым, пропитанным запахом спиртного, сигар и грязных разговоров.
Стул, на котором я сидела, обтянутый жесткой кожей, не оставлял и намека на комфорт.
Я сидела ровно, словно мне в спину поместили тонкий длинный шпиль, который не позволял согнуться. Руки сложены на коленях, ноги стояли аккуратно скрещенные в лодыжках и немного склоненные в бок. Все остальные положения отец считал неженственными и отталкивающими.
Он говорил, что будет ждать меня ровно в час, но его не было уже около двадцати пяти минут. Это, к сожалению, не означало, что я могу уйти и продолжить заниматься своими делами.
Я должна была сидеть и ожидать его.
Он всегда поучал, чтобы я привыкала к подобному. Ведь когда-нибудь мне придется постоянно ждать своего мужа с работы и я должна буду это делать независимо от того, какое время суток и сколько времени это займет. Существовало еще множество правил, соблюдение которых, по его мнению, делали из меня идеальную девушку и будущую жену.
Иногда мне хотелось сказать, что в браке я намеренно буду вести себя как похабная истеричка, чтобы вся семья мужа думала, будто моим воспитанием никто никогда не занимался.
Конечно, эти мысли оставались лишь плодом моих фантазий. Произнести их вслух было равносильно самоубийству, так же как и претворить в жизнь. Я ни капли не надеялась, что тот, кто станет моим супругом, проявит такую невыносимую терпимость ко мне.
Дверь кабинета открылась, и, наконец, показался отец — невысокий, ссутулившийся и небритый. Его черные волосы были уложены назад с помощью геля, а концы вились на затылке. В теле уже давно отсутствовал даже намек на физические тренировки. Зато в выборе солдат это был для него второй по важности пункт после готовности умереть за честь Семьи.
Он не производил впечатление приятного человека даже внешне, не говоря уже о том, что представлял собой внутренне.