Нет.
И я была тому свидетелем.
С внутреннего двора доносился шум.
Подобное нередко происходило в доме отца, но в этот раз звуки были значительно хуже. Сначала кого-то волокли по каменной плитке, устилающей двор. Потом раздался скрежет мебели, смешанный со стонами, они звучали вымученно и болезненно. Мне не удавалось понять, кому они принадлежат.
Все это сопровождалось мужскими голосами. Один из них отцовский, второй — незнакомый.
Я никогда не проявляла к подобному любопытства, особенно когда отец находился дома. Тем более, зная, что ночью тут можно увидеть что угодно, я предпочитала не высовываться лишний раз. Однако в тот момент что-то заставило меня подняться с кровати и выйти из комнаты.
Мне хорошо было известно, как нужно открывать любую дверь в этом доме так, чтобы она не издавала скрипа. Какие половицы бесшумно прогибаются под моим весом, а какие наоборот. Я запоминала предметы мебели, которые могла по неосторожности задеть в темноте, и держалась от них подальше.
Все, что мне нужно знать, чтобы превратиться в невидимку — планировку дома и его особенности. А поскольку большую часть времени я проводила тут, у меня имелось бесконечное количество часов, чтобы исследовать каждый уголок.
Я вышла на лестничную площадку второго этажа, держась как можно дальше от перил, скрываясь в тени, пока не дошла до места, откуда открывался наиболее удобный вид на то, что происходило внизу.
Звуки тем временем не прекращались.
Мне пришлось лечь на пол, чтобы точно оставаться незамеченной, и так подползти к краю.
Открывшаяся картина заставила меня зажать себе рот рукой.
К стулу посреди двора привязали мужчину. Его рубашка была разорвана, обнажая истерзанную грудь, которую пересекал глубокий порез, штаны отброшены в сторону. Тот, кто находился вместе с моим отцом, я предполагала, что это кто-то из его солдат, присоединял к неподвижному телу провода, соединенные с черным ящиком, стоящим неподалеку от них.
Даже при всем желании я не могла бы узнать лицо прикованного мужчины, залитое кровью и страхом. Лишь один глаз открыт, излучая бессилие, в то время как место второго занимала ужасная оттопыренная опухоль, окрашенная омертвевшими оттенками бордового и фиолетового. Там, где должно находиться левое ухо, кожа иссечена, покрыта алыми следами и сгустками.
Я буквально видела куски плоти на месте неровного разреза. С трудом удавалось поверить в то, что человек с такими ранениями до сих пор оставался в живых.
В какой-то момент окровавленное тело судорожно задергалось. Кровь полилась с большей силой. Я не сразу поняла, что это происходило из-за электрических ударов, которые заставляли его мышцы сокращаться под напором боли. Звуки его стонов и визгов сливались в пугающий хор. Воздух наполнился запахом горелого мяса и смерти. Каждый раз, когда ток пронизывал его тело, его руки и пальцы конвульсивно сжимались, вырываясь из петель, которыми их привязали.
Кровь стекала по его ногам, собираясь в лужу у подножия стула, в то время как мой отец выражал одобрение палачу похлопывая его по плечу.
Невидимые пальцы ужаса сжали мое горло, пока я пристально следила за развернувшейся сценой, молившись, чтобы этот кошмар закончился.
Словно чувствуя, что за ним кто-то наблюдает, палач обернулся.
Прямо в мою сторону. Смотря точно в то место, где я находилась.
Его лицо выражало устрашающее спокойствие.
Ни капли раскаяния или ужаса от того, что он делал.
Мне было жаль, что я успела встретиться с его пустыми глазами прежде, чем испуганно отшатнулась, отползая назад до тех пор, пока не почувствовала за спиной холодную стену.
Его взгляд преследовал меня еще долгое время, таясь в самых темных углах дома.
Для них это был обычный рабочий вечер.
Одна из многочисленных смертей.
Хорошая причина, чтобы выпить вина и со спокойной душой лечь спать.
Но меня та ночь преследовала наяву, каждый раз, когда я смотрела со второго этажа во двор. Кровавые следы отмыли так, будто они там никогда не проливались, но эта картина до сих пор очень четко стояла перед моими глазами. Запах горелой плоти и волос прочно впитался в стены дома. Руки отца постоянно виделись мне окровавленными, а лицо — искаженным дьявольской гримасой. Я не хотела, чтобы он когда-либо еще касался меня, уверенная, что ощущу незримый отпечаток крови.
Я научилась подавлять собственное любопытство, больше не проявляя его ни к чему. Потому что истина, которую оно приносило, была ужасной.