Месса подходила к своему завершению, и я напряглась, ожидая момента, когда смогу вручить конверт священнику. Отец никогда не вносил анонимные пожертвования, превращая все в символическое представление, которое показывало неизбежность влияния Общества чести.
Мне это казалось издевательством, но так Семья указывала церкви ее место. Отец иронизировал над верой и благочестием, зная, что деньги, даже если они обременены грехом, всегда найдут свое место в храме и никогда не столкнутся с отказом.
Оставалось надеяться, что в конечном итоге эти средства будут направлены на благие дела, очищая тем самым тянувшиеся следы потерь.
Во всей этой цепочке я была посредником и приходила сюда не по собственной воле, абсолютно не веруя и никогда не полагаясь на молитву.
Точнее, иногда я думала, что верю. Вскоре осознавая, что это неискренняя вера, лишенная глубины и полноты. Это была вера, возникающая лишь в моменты отчаяния, когда сердце бьется в ужасе перед неизбежностью, а душа ищет опору в самых незримых источниках. Такая «вера» не имела чувственности и откровенности, даруя лишь временное успокоение.
Но все же, я находила некоторую прелесть в своем присутствии тут, потому что могла каждый раз любоваться высокими колоннами, изящными арками, богато отделанными потолками и витражами.
Дневной свет прекрасно раскрывал детали архитектуры, уникальные элементы орнамента. При входе открывалось величественное пространство, наполненное светом, проникающим через высокие окна. Он лился по стенам, украшенным фресками, которые изображали библейские сцены и святых. В углах находились небольшие капеллы, представляя маленькие произведения искусства, украшенные скульптурами и росписями. Алтарь Собора был увенчан изысканной резьбой и драгоценными камнями. Вокруг него вились статуи святых, иконы и религиозные реликвии.
Лица прихожан излучали благоговение,
их взгляды поглощались в атмосфере священности, становились ее неотъемлемой частью. Они проникались каждой фразой, которую произносил священник, словно это было их личное откровение.
Эти люди имели в религии глубокую уверенность, которая сопровождала каждый их поступок и мысль. Необъяснимую силу для того, чтобы постоянно верить в то, что лежало за пределами видимого мира. Знали, что есть что-то большее, чем просто материя, и что они могут обратиться к Высшей силе. Чувствовали, что связь между ними и Богом реальна, что их молитвы услышаны.
Я поднялась со скамьи.
Где-то сбоку напомнил о себе один из солдат Семьи, приставленный отцом, чтобы следить за мной. И, зная отца, это делалось не для моей защиты, а для того, чтобы я не позволила себе ничего, способного подорвать его авторитет.
Направляясь к священнику, мужчине в возрасте почти одного роста со мной, с искренне переживающим за каждого прихожанина взглядом, я склонила голову.
— Преподобный отче, — вежливость давалась с натяжкой.
Я чувствовала себя неуютно под его взглядом и была непривыкшей к тому, как уважительно он обращался, с какой добротой и отзывчивостью встречал приходящих к нему, независимо от того, кем они являлись.
— Синьорина Ринальди, рад видеть Вас, — он одарил меня короткой искренней улыбкой, за которой скрывал беспокойство в своих попытках спасти всех вокруг. Особенно молодых юношей, падких на дела Семьи в стремлении за властью и богатством, не до конца понимающих, какова реальная цена всего этого.
Священник часто заканчивал свою мессу напоминанием каждому, что даже самым грешным душам открыты двери церкви. Из его уст звучала не только молитва и сострадание, но и намек на конкретных личностей. Взгляд его всегда пронзал сквозь толпу, ища тех, кто нуждается в спасении, и находил меня, — печально известную дочь Человека чести. Не смотря на это, я никогда не сталкивалась с осуждением в его глазах, и от этого становилось чуть легче.
Церковь не признавала Общество и осуждала всю их деятельность, видя в них источник зла и беззакония. Они призывали членов Семей к покаянию, к признанию своих грехов и сотрудничеству с законом, обещая, что это облегчит их путь к спасению.
Мне деяния Людей чести казались неискупимыми. Их имена были окрашены не только кровью, но и насилием, коррупцией, разбоем.
Они воплощали в себе все смертные грехи, несли их с гордостью и принуждали окружающих уважать себя за это.
И все же преподобный не терял надежды, что даже самые зачерствевшие души могут обратиться к Богу и найти прощение. Его уверенность в этом была столь же несокрушима, как и его вера.