— Да, это так, — звучит его голос устало.
— Скажи, ты смог меня простить?
Воцаряется долгая пауза.
Он молчит, а я не тороплю его с ответом.
Мне кажется, мы бесконечно долго сидим так, слушая дыхание друг друга.
— Я не знаю, что ответить на этот вопрос, — наконец признаётся Свят.
— А ты подумай, — прошу я. — Это важно.
— Это как-то должно повлиять на твоё решение? — настороженно спрашивает он.
— Нет. Это должно повлиять на твоё решение. Потому что проблемы у нас обоих, Свят. Я готова признать, что вина за всё случившееся лежит на нас обоих. Некоторые твои поступки я могу понять, некоторые — нет. Но понять и простить, это не одно и то же. И раз уж мы решили вскрыть нарывы обид, то нужно не забыть то, с чего всё началось.
— Ты права. И если смотреть под таким углом, то сейчас я уже спокоен. Но это только потому, что у меня на руках сын, и ты жива. А стоит подумать о другом исходе, и снова топит гнев.
— Ты бы согласился на ещё одну мою беременность?
— Нет! — рявкает он. — Ни за что.
— Вот видишь, ты всё ещё не готов слушать и слышать меня. А значит, отправной точкой наших проблем стало не моё решение забеременеть, а то, что ты погряз в своих страхах и ставил их выше нашей семьи. Подумай об этом. Подумай о том, что мы задолго до моей беременности перестали слышать друг друга. Иначе ты бы смог понять, почему я отчаянно захотела ребёнка и сделала всё тайно.
Слышу тяжёлый вздох.
— Я подумаю об этом, Маша. И я очень рад.
— Чему? — хмурюсь.
— Тому, что ты созрела для взрослого разговора.
Глава 40
Жду возвращения Свята и сыночка из больницы. Почему-то волнуюсь. А ещё, я вдруг понимаю, что скучаю. Конечно, пытаюсь убедить себя, что скучаю за сыном, но правда в том, что Свята я хочу видеть не меньше, чем Богданчика.
Чтобы хоть чем-то себя занять, берусь за готовку. Конечно же «для себя». Все эти долгие дни, наполненные моими душевными метаниями, я практически ничего не готовила. А сейчас я мариную утку с яблоками и отправляю в духовку. Варю картофель для пюре. Свят всё это просто обожает.
Ну и я. Утка слишком жирная, а вот печёные яблоки из начинки я с удовольствием съем.
Режу салат. Заправляю майонезом. Чёрт, я не люблю майонез. Но… уже вот так.
Раздаётся звонок в дверь.
Открываю. Приехали.
— Вас отпустили раньше? — перехватываю у Свята автолюльку с малышом.
— Да. Мы очень хотели домой, — устало улыбается муж.
Богданчик спит. Несу люльку в детскую. Аккуратно достаю сыночка, снимаю с него тёплые вещи. Малыш кряхтит, причмокивает пухленькими губками, раскидывает в стороны ручки, но не просыпается.
— Пусть спит, — шепчет сзади Свят.
— Мне кажется, он поправился, — смотрю с теплом на сына, невесомо поглаживаю его румяную щёчку.
— Аппетит у него отличный.
Выходим из детской, останавливаю глаза на муже.
— А вот ты похудел, — брякаю зачем-то.
Это правда. Выглядит Свят уставшим, глаза покрасневшие, черты лица заострились.
— Я бы поспал, — вздыхает. — Ночью малой опять капризничал.
— Да, конечно.
— Я могу лечь в нашей спальне? — смотрит пристально.
— Э-э-э, да, ложись, — отвечаю после волны сомнений.
Это логично, на самом деле. В других комнатах Святу просто не удастся заснуть.
И все же странные бродят чувства от осознания, что мы с ним снова рядом, под одной крышей. И сейчас он будет спать в нашей кровати.
— Сначала душ приму.
И снова как будто ждёт разрешения.
Киваю.
— Полотенце только чистое возьми.
Эти осторожные взгляды, слова. Как будто каждый из нас чего-то ждёт друг от друга, боится сделать неверный шаг, прощупывает почву.
Но куда мы идём, совершенно непонятно. Вместе нам тяжело после всего случившегося, но и врозь не получается.
Свят уснул, уткнувшись в мою подушку. И вот я уже второй раз тихонько захожу в спальню, чтобы взять нужные мне вещи, и невольно залипаю на нём взглядом.
Он так привычно и гармонично смотрится в нашей кровати. Но… всё ещё есть большое, жирное “но”! Эти проклятые кадры, как вытравить их из памяти?
Снова они встают перед глазами. Но парадокс в том, что сейчас во мне уже не поднимается той жуткой удушающей волны. Она как будто стала меньше и тише. И вот этот Свят передо мной — он воспринимается родным и близким, а вот тот, на видео, со стеклянным взглядом и перекошенным лицом — чужим, незнакомым.
Какие-то необъяснимые метаморфозы психики.
Ухожу из спальни, как раз просыпается Богданчик. Сын в прекрасном настроении, улыбается мне, активно дрыгает ручками и ножками, агукает.