Вот Арефьев, скотина, он ещё и мою личную жизнь с бабами обсасывает? Сам, как баба. Не удивлюсь, если он голубой.
– То есть ты исключительно из любви к психологии ко мне пришла в тот раз? – спрашиваю я с сарказмом. – Типа психологическая разрядка методами тантрического секса? А ты коуч-практик, выходит?
Её глаза резко расширяются, как если бы я ей пощёчину залепил.
– Ничего тантрического там не было, – снова опускает она голову. – То что было… Знаешь… давай, пожалуйста, не будем об этом… Об этом тяжело говорить…
Давай, не будем. Я, собственно, и не говорю.
– Просто… – продолжает она, – просто я с самого первого момента почувствовала притяжение к тебе, и мне казалось, что оно взаимное. То, как ты смотрел… Ты прямо раздевал меня взглядом… Вот я и… подумала, что ты… в общем… что я тебе хотя бы немного понравилась…
Может и понравилась, теперь-то уже неважно.
Неужели по мне действительно так хорошо видно, что я хочу и о чём думаю? В переговорах это может сослужить плохую службу… Ладно. Надо скорее ставить точку.
– Кира, – снова говорю я твёрдым голосом. – Это была ошибка. Возможно, я виноват перед тобой. Может быть, дал ложные надежды. Если так, то извини. Как бы то ни было, изменить случившееся мы уже не в состоянии, но и продолжать усугублять положение тоже не можем.
Куда уж усугублять? Всё и так доведено до предела... Она поднимает голову и смотрит
на меня огромными, полными отчаяния глазами, как подсудимый, ожидающий смертного приговора.
Как же всё это гадко. Чувствую себя подонком. Да я и веду себя, как подонок. И, в первую очередь не по отношению к ней, а по отношению к Марине…
– В общем, – ставлю я жирную точку, – больше ты не можешь работать в моей фирме. – Ты официально ещё не оформлена, поэтому никаких проволочек с документами и ненужных записей в трудовой не будет. Ты просто перестанешь приходить на работу. О деньгах не беспокойся. Я выплачу тебе зарплату за месяц и выходное пособие в размере зарплаты.
Из её глаз выкатываются две крупных слезинки.
– Ты меня увольняешь? – произносит она тихим трагическим шёпотом. – Но почему? Это… это же нечестно…
Вслед за первой, катится вторая, а там и третья слезинки, сливаясь в два грустных ручейка.
Они прочерчивают влажные линии на её щеках, и я вдруг вспоминаю её лицо в минуту, когда она задыхалась от животного восторга вот на этом самом столе.
Вспоминаю, как жалобно она стонала и… Так! Стоп! Хватит.
– Но почему, Ярослав? – буквально молит она меня. – За что ты лишаешь меня того, что мне сейчас так необходимо? Ведь ты же знаешь, как мне нужна работа… Это… как у нищего отобрать краюху хлеба…
– Так будет лучше для нас обоих, – отвечаю я.
– Нет… Для меня точно не будет лучше. Для меня будет гораздо хуже. Мне станет просто ужасно! За что ты меня увольняешь? Разве я плохо делала свою работу? Почему ты смешиваешь личное и рабочее? Это ведь совершенно разные сферы жизни… Ну хочешь, я буду работать удалённо? Я буду делать все переводы дома и ты меня не увидишь. И я ни разу не намекну о своём существовании…
– Забери у Эллы конверт. Я ей оставил для тебя.
– И себе ты не сделаешь лучше. Тебе станет только больнее. Ведь ты… ведь теперь
мы с тобой…
– И скажи ей, чтобы зашла ко мне, – перебиваю я.
Она замолкает и какое-то время сидит, не произнося больше ни слова, глядя мимо меня. Потом так же молча встаёт и медленно идёт к двери. Там она останавливается и, обернувшись, бросает на меня жалкий затравленный взгляд, как дворняга, в которую бросили камнем. Глянув на меня напоследок и опустив плечи, она выходит.
Через минуту появляется Элла. Она тоже выглядит расстроенно. Спелись уже, понятно.
– Элла, – говорю я уставшим голосом. – Нам нужен новый переводчик.
Неделя, прошедшая со дня рождения, похожа на ад. Я не нахожу себе места, не могу успокоиться, и ни на чём сосредоточиться. Единственное, что меня как-то держит, это работа. Я пашу с утра до ночи, чтобы придя в гостиницу, сил было только на то, чтобы упасть в постель и провалиться в сон.
Но с этим тоже не так всё просто. Я по нескольку часов ворочаюсь и не могу уснуть.
Голова разрывается от навязчивых мыслей, сердце запекается от постоянной ноющей боли.
Гостиничный номер, маленький, как келья давит, постоянно напоминая о том, что я сотворил. Я всё время думаю только об этом…
Марина со мной не разговаривает. Она не берёт трубку и не отвечает на сообщения.
Её мать разговаривает, но тоном «а я же предупреждала, что он подонок». Холодная, презрительная, надменная. Это я про тёщу… Ну, да хрен с ней.
Понимая, что в ближайшее время нужно будет делать платежи, я перевожу Марине деньги. Пока сотню. А там посмотрим, как будет получаться.
Купить её прощение не выйдет, я её знаю, не тот она человек. Да я и не покупаю, просто хочу чтобы она жила спокойно… Ну, насколько это возможно… Чтобы Анютка ни в чём не нуждалась.
И с квартирой… Даже если она будет настаивать на разводе… Естественно, она будет. Она, по сути, уже настаивает. В общем, если будет настаивать, квартиру оставлю ей.
Да и вообще, ни за какое имущество я биться не собираюсь. Может, я и подонок, но не настолько…
Вчера я получил сообщение от Марины, что могу приехать и забрать свои вещи.
Разумеется, когда ни её, ни дочки не будет дома.
Видеть она меня не может. Я бы тоже, наверное, не мог… А может, и мог бы… Потому что годы любви нельзя просто так вырвать из сердца. Но, как выясняется, Марина вырвала. И очень даже легко.
А вообще-то мужчина полигамен по своей природе, в нём заложен инстинкт, согласно которому он должен оплодотворить как можно больше самок. Нет, это я не к тому что так и надо, а к вопросу о способности прощать…
Впрочем, какое уж тут прощение…
Я еду домой за вещами. Захожу и сердце сжимается от тоски. Неужели я больше
никогда сюда не войду? Неужели это последний раз.
Она сказала, чтобы я оставил ключи в прихожей…
Я прохожу по комнатам, вдыхая родной запах, и ловлю себя на мысли, что хочу остаться. Хочу дождаться её прихода, если нужно умолять, ползать на коленях, чтобы она только…
Глупые мысли. От этого только хуже будет. Разозлится, разорётся и всё, уже пути назад не будет…
В голове проносятся картинки тех дней, когда мы были счастливы. Да, я был здесь очень счастлив со своей женой и дочерью. Интересно, а если у неё спросить?
Наверное скажет, что счастьем здесь и не пахло…
Ладно, она написала, что подготовила два чемодана и коробку. Чемоданы я нахожу сразу, а вот коробку… В кладовке и в гардеробной множество коробок. Но это всё не то, там везде вещи Марины. А где мои? Я понять не могу, это же не иголка, а большая коробка…
Отчаявшись, набираю её номер. Как и следовало ожидать, нет ответа. Пишу сообщение. Тишина. Ну, естественно. Сейчас в её жизни безраздельно царят Дроздовы, Скворцовы и прочие пернатые. Не я, это уж точно.
Обойдя все комнаты ещё раз, ничего не нахожу.
Со мной, конечно, бывает, что я ищу то, что стоит видном месте и не могу найти, но я же не совсем идиот. Нет коробки. Все комнаты на десять раз обошёл.
В конце концов, я решаюсь на отчаянный шаг и делаю звонок на экстренный номер.
Жду, затаив дыхание и… И она отвечает.
– Алло…
Голос напряжённый, настороженный и недоверчивый.
– Марина, не бросай трубку. Я сейчас дома. Пожалуйста, не могу найти коробку.
– Ты издеваешься?
Чувствую, что она еле сдерживается, чтобы не взорваться.
– Нет, правда, ты позвонил по экстренной линии, чтобы узнать, где коробка? Ты, конечно, кретин, но не настолько же, чтобы не увидеть, то что стоит на самом видном месте. Коробка в прихожей, в метре от чемоданов! Специально, чтобы ты не ходил по комнатам, а забрал свои поганые вещи и навсегда свалил из моей жизни.