Еду в такси, прижимаю снимок к груди, как талисман. Наш белый флаг.
Ключ поворачивается в замке квартиры слишком легко. Тишина. Странная, густая тишина. В прихожей валяется сумка Юли — ярко-красная, дизайнерская. Рядом — туфли Антона, сброшенные не на подставку, а посреди холла.
Из спальни доносятся звуки. Не сразу понимаю, что это. Смех. Её смех — серебристый, заразительный, которым обычно заливается над шутками Антона. И его смех — низкий, довольный, расслабленный, которого я не слышала… кажется, целую вечность.
Замираю в холле на ватных ногах. Коробка с тортом выскальзывает из рук, падает на паркет с глухим, мягким стуком. Никто не слышит.
Подаюсь вперёд. Делаю несколько шагов, потом ещё несколько. Двигаюсь на голоса. Вновь замираю. В этот раз перед приоткрытой дверью в спальню.
Я вижу краем глаза смятую шёлковую подушку, сброшенную на мой халат, кровавым пятном распластанный на полу.
Они на нашей кровати. Он полусидит, обнажённый по пояс. Юля — в его объятиях. Локоны рыжих волос разметались по подушкам. Она что-то шепчет ему на ухо, смеётся. Антон улыбается. Не напряжённой, вымученной улыбкой, которую дарит мне, а беззаботной, счастливой.
Мир распадается на атомы. Каждый атом — кусок моей прежней жизни. Наша дружба, его клятвы, моя доверчивость, наш ребёнок под сердцем — всё разлетается в бешеном, неудержимом вихре. Остаётся только картинка двух голых тел. Чёткая, ясная, выжженная на сетчатке.
Они замечают меня не сразу. Смех Юли обрывается. Она втягивает голову в плечи, инстинктивно тянется за одеялом, но не для того, чтобы прикрыться. Чтобы отгородиться. От меня.
Антон поворачивает голову. И на его лице нет ни ужаса, ни паники, ни даже стыда. Только раздражение. Глубокое, искреннее раздражение, как если бы его отвлекли от важного дела.
— Инна, — произносит он моё имя. Не «дорогая», не «любимая». Просто — Инна. Как называют сотрудника, который явился не вовремя.
Я не могу говорить. Задыхаюсь. Воздух почти не проходит в лёгкие. Ищу в его глазах хоть каплю того человека, которого любила. Не нахожу ничего. Только холод. И усталость. Усталость от меня.
— Посмотри на себя! — его голос рвёт тишину, это не крик, а рычание, полное гадливости. Он даже не пытается прикрыть Юлю. Наоборот, выставляет её вперёд, как живой щит, как оправдание. — Стоишь тут с выпученными глазами, как… как бегемот! Ты видела себя? Когда ты смотрелась в зеркало в последний раз?
Каждое слово — удар по рёбрам тупым ножом. Медленно, с хрустом.
— Все нормальные беременные — как огурчики! Подтянутые, ухоженные! А ты? Жуёшь день и ночь, раздулась, как шар! Я в хлеву живу, понимаешь? С сисястой коровой! Грудь — это то, что вмещается в ладонь, всё остальное — вымя! Мне противно на тебя смотреть!
Он снова с брезгливостью говорит о моём теле. О теле, которое в этот самый момент, укрывает и кормит его ребёнка. Высказывает всё с таким отвращением, что я чувствую себя не женщиной, не человеком, а — биомассой. Ошибкой природы. Уродливым, раздутым существом, посмевшим встать на пути его счастья с… с ней.
Юля тихо плачет, уткнувшись лицом в его плечо. «Прости, Инна… мы не хотели… но не смогли бороться с чувствами…» — всегда звонкий голос, теперь — жалкий писк.
Я не смотрю на неё. Только на него. Внутри вдруг становится очень тихо. Шум в ушах стихает. Боль, которая должна была разорвать грудь, превращается в лёд. Чистый, прозрачный, невероятно прочный лёд.
— Я сниму тебе квартиру, — заявляет он уже спокойно, деловым тоном. Как будто обсуждает с клиентом условия сделки. — На окраине. Не элитную, но жить будет можно. От ребёнка не откажусь — буду помогать. Алименты и помощь. Но жить с тобой не могу. Только представлю, что из тебя начнёт выходить… — он брезгливо морщится. — Я не хотел этого ребёнка. Это твоё решение. Ты решила рожать — вот и разбирайся со всем сама! Развод оформлю быстро. Юля теперь будет жить со мной.
Он произносит это вслух. В нашей спальне. Глядя мне в глаза. Отчеканивая каждое слово. Пункты договора, от которых нельзя отступить.
«Квартира на окраине». «Разбирайся сама». «Юля будет жить со мной».
И тут происходит странное. Лёд внутри даёт трещину. Но не от боли. От чудовищной, вселенской ясности. Я вижу его настоящего. Не успешного риелтора, не мужа, не отца моего ребёнка. Вижу мелкого, трусливого, самовлюблённого ублюдка, испугавшегося ответственности и нашедшего игрушку попроще. Игрушку, которая не станет требовать, не будет меняться, напоминая ему о его ничтожности.