В прихожей – девочка. Она громко плачет, размазывая кулачками слезы по щекам. Из подъезда доносится едва уловимый лязг лифта, убегающего вниз.
От неожиданности происходящего не знаю, что делать. Рвануть вниз по лестнице в погоне за незнакомкой. Успокаивать плачущую малышку. Или…
Все-таки выглядываю за дверь. Может, она еще здесь, а лифт просто промчался мимо. Увы, в подъезде никого.
Но тут я замечаю под нашей дверью сумку. Видимо, женщина специально не занесла ее в дом, чтобы я ничего не заподозрила.
Заношу сумку в прихожую. Девочка по-прежнему хнычет. А я без понятия, что делать дальше. Наверное, надо позвонить в полицию. Пусть разбираются, чей это ребенок и почему его оставили у нас.
Осторожно беру девочку за руку, стараясь ее успокоить. Но она решительно отдергивает ручонку. И уже надула губки, собираясь разреветься еще громче.
Мне и самой не просто плакать, в голос рыдать хочется от безысходности, от мыслей о том, что Герман предал меня. Предал нашу любовь. Предал нашу мечту о нашем ребенке.
Но сейчас не время думать о себе, жалеть себя, злиться на Ярова.
Сейчас надо думать, что делать с этим маленьким чудом, как отвлечь ее чем-нибудь. А потом… Потом – не знаю. Я убью этого гада! Но это будет позже, а теперь…
- Хочешь конфетку, - говорю первое, что взбрело на ум.
- Котетку незя, - возражает мне серьезно. – зивотик будет боеть.
Понятно. Значит, сладким не балуют.
- А что ты хочешь?
- Маяко.
- Хочешь молочка?
Машет утвердительно головой. И добавляет:
- С буотькой.
Кажется, она говорит о булочке.
Ну вот мы и разговорились. Беру ее за ручку, которую она уже не отдергивает, и мы отправляемся на кухню.
Усадив малышку за стол, грею молоко. И пока она с удовольствием пьет, звоню мужу. Пусть объяснит, что происходит.
Конечно же, когда он мне срочно нужен, до него невозможно дозвониться. И только когда я собираюсь нажать отбой, муж наконец-то отвечает.
- Лера! Что-то срочное? Я ужасно занят.
В его голосе недовольство. Оно и понятно. У нас уговор – по пустякам на работу не звонить. К тому же, он предупреждал еще с вечера, что сегодня приемка важного объекта.
Лихорадочно думаю, как бы это попроще и покороче сообщить ему новость. Но выдаю нечто, не поддающееся ни объяснению, ни пониманию:
- Срочно приезжай! Здесь твоя дочь.
Герман мгновение молчит, потом взрывается.
- Леееера! – отчаянно кричит он, - Ты бредишь, какая дочь?!
- Никак нет, - отвечаю зло, но не повышая голоса, чтоб не напугать ребенка. – Я пока что в своем уме. А ты не кричи так. Ребенка испугаешь.
- Лера, - уже серьезно и обеспокоенно. – С тобой все в порядке? О каком ребенке ты говоришь?
- О твоеееем, подлец!
Выплескиваю с обидой и болью, отшвыривая телефон. Во мне уже вовсю разбушевалась ревность, дремавшая до сих пор. Не до того было. А как только услышала его голос, так и понеслось.
Ах, он предатель! Это он у меня спрашивает, о каком ребенке я говорю! С ненавистью отыскиваю взглядом мобильник. Зря я не объяснила Герману случившееся. Да и что объяснять?! Мне бы самой кто-нибудь объяснил, что вообще происходит. Откуда взялась эта девочка, которую незнакомка назвала его дочкой.
Смотрю на ребенка с нескрываемой неприязнью. Но тут же спохватываюсь – ребенок-то в чем виноват?!
Телефон взрывается требовательным сигналом. Конечно же, перезванивает Яров.
- Лерочка, милая, объясни, что происходит, - доносится до меня взволнованный голос мужа. – Ты не заболела?! Держись, моя хорошая, я скоро буду.
- Да уж. Чем скорее, тем лучше.
И, уже сбросив звонок, добавляю едва слышно: иначе у меня точно крыша поедет.
Опускаюсь на стул, что напротив малышки. И буквально впиваюсь в нее глазами, пытаясь отыскать в лице знакомые черты.
- Тебе сколько лет?
Спрашиваю как можно мягче, а внутри все клокочет. Господи, дай мне силы не разреветься.
На вид крохе около трех лет. Может, чуть больше или чуть меньше.
Малышка, оторвавшись от чашки, важно показывает мне три пальчика.
Значит я угадала, ей три года. На автомате добавляю девять месяцев. И ужасаюсь. Получается, Герман изменил мне около четырех лет назад. Это что же как раз то время, когда тяжело болела мама? Я тогда поехала к ней и пробыла там почти полгода.
Издаю тяжелейший вздох, скорее похожий на крик души.
Малышка испуганно смотрит на меня.
Так нельзя. Она опять расплачется. Натягиваю вымученную улыбку. Но глядя на малышку, не могу думать ни о чем, кроме лжи, в которой я жила около четырех лет. Липкой мерзкой лжи, вдруг опутавшей меня и мешающей дышать.