Это повелось еще со школы, с момента как мы познакомились. Только он был на два класса старше и тогда понтуясь перед друзьями он всегда обращался ко мне именно «девочка моя». А с годами это обращение потеряло ценность, и так Дима стал говорить, когда хотел намекнуть мне, что недоволен, типа неуместное обращение как сигнал.
— Значит будешь пыхтеть как ежик, но будешь молчать? — спросил муж, убирая руку от шкафа и проводя мне кончиками пальцев по скуле, по тонкой матовой коже, как он ее любил называть алебастрово-молочной. А у рыжих всегда такая кожа, светлая, восприимчивая к солнцу, и в этом Дима видел мою какую-то уникальность, признак благородства и как часто он усмехался, называя все это «породой».
Муж был тщеславным.
На всех мероприятиях сначала с руководством, потом с партнерами он очень тонко подчеркивал мое это благородство, как голубая кровь.
Мне казалось он гордился мной, но за один день я умудрилась разглядеть по всем другой смысл: он мной хвастался, выставлял как идеальный экземпляр, показывая, что владел им он.
— А ты ведь простишь… — протянул муж, склоняясь ко мне и цепляя губами мочку моего уха. По коже пробежал озноб. Я хотела передернуть плечами, но остановила себя, не желая выказывать настолько откровенного пренебрежения. — А знаешь почему?
Его голос прошелся по нервам, заставляя всю кровь взбурлить в венах.
Я до боли стиснула челюсти и посмотрела в лицо супруга, который красовался сейчас передо мной.
О каком прощении он говорил?
Какое могло быть тут прощение, когда я себя едва держала в руках? Я просто вся разваливалась на куски и оставалась пока что целой исключительно из-за своего упрямства.
— А у тебя выбора особо нет… — оскалившись произнес Дима, и его губы прошлись по моим.
Это такое чудовищное мгновение говорить что-то злое, а делать что-то приятное.
Раньше приятное.
Теперь я дернулась неудачно и ударилась затылком о шкаф.
Гулкий удар прозвучал в тишине кабинета, и Дима отпрянув от меня, усмехнулся.
— Гордая, — то ли с гордостью, то ли с хорошо скрываемым раздражением заметил супруг, делая шаг назад. — Непокорная, гордая, непримиримая… И рыжая как настоящая бестия…
Дима прошел к столу и стукнул по нему кончиками пальцем, выбивая первые мотивы мелодии бала у Воланда.
Я зажмурила глаза.
Обняла себя дрожащими руками.
— Но куда все это денется, когда Верочка ты вспомнишь, что полностью принадлежишь мне? — Дима посмотрел на меня из-за плеча и вскинул бровь. — Правильно, все засунешь поглубже и простишь. Потому что, ну, что ты будешь со мной войну разворачивать? Ты же прекрасно знаешь, что проиграешь…
До меня реально сейчас дошло, что я проиграю по той простой причине, что на стороне Дмитрия большие деньги, хорошие знакомства, а я всего лишь владею маленьким стареньким зданием бывшей типографии, где сейчас половина у меня переоборудована под студии гончаров, художников и фотографов, а вторая половина реально занята печатными изданиями. И это капля в море от того какими делами занимался супруг.
В открытом противостоянии я никогда не смогу выстоять против мужа.
А он может сделать мою жизнь наверно невыносимой. Самое банальное и простое, просто определит место жительства детей с ним…
— И ты наверно сейчас как вся такая гордая и неприступная попросишь развода, — зло хохотнул муж, задевая пальцами ручки дверок на книжных шкафах. — Хотя нет, гордые требуют развода…
Дима звонко щелкнул пальцами по стеклу, и у меня в ушах все зазвенело.
Хотелось зажать лицо ладонями и скатиться на пол, но я понимала, что сопли растирать можно бесконечно долго, но обо мне и моих детях никто не позаботиться .
А еще я понимала, что Дима мне сейчас навязывал свои правила игры. Он меня накручивал, делился тем что будет если я проявлю чуть меньше благоразумия чем следовало.
— И вот потребуешь ты развода, а дальше что? — Дима уперся ладонями в стол и посмотрел на меня тем холодным взглядом, которым обычно встречал своего финансового директора. — Дальше что? Будешь драться со мной за имущество, нервы детям трепать, упиваться самим фактом, что объявила на всеуслышание о моей измене, в то время как это просто будет значить, что тебе изменяли. Это же позорно, когда муж изменяет. Что о тебе все родственники скажут? В глаза будут своими акульими улыбками лезть, сочувствовать, а по факту? Будут шептаться у тебя за спиной, перемывать кости… Этого хочешь? Ответь мне, ты этого хочешь?
Я прикусила до боли изнутри щеку, разрывая слизистую до крови.
Да он прав. Так и будет. Но я не могла быть с ним. Никакого прощения быть не могло, даже чисто гипотетически, потому что его измена это воровство. Он наглый вор, который воровал семейным ценности, унося их своей девке, обворовывал детей деньгами, временем, любовью…